FESOR
Страшно справедливый главадмин, контролирующий всех и вся.
Связь: гостевая, личные сообщения
CROWLEY
Повелитель сюжета и адепт квестоплёства.
Связь: ICQ - 612918876
MEG MASTERS
Надзиратель кодов и доставитель дизайна.
Связь: ICQ - 200987614, Skype - bullet-for-colt
FELICIA FOUX
Неординарный координатор игрового процесса.
Связь: гостевая, личные сообщения
LOUISA
Блистательный мастер игры.
Связь: Skype - koruna86
ASTAROT
Куратор квестов и составитель тем с историями штатов.
Связь: гостевая, личные сообщения

|Самая Сверхъестественная Ролевая Игра|

Объявление





События:
Спустя год после открытия Чистилища мир сотрясает новая череда катастроф. За происходящим стоят существа, многие годы проведшие за стенами Бездны. Теперь опасность угрожает не только людям, но и демонам, и даже Небесам. Спасение кроется под тоннами песка – утерянное тысячи лет назад Слово Божье поможет пролить свет на происходящее.

Основное время игры – 2011 год



EDELINE |
Эделин ненавидела, когда ее персону в какой-то момент резко выдвигали на передний план. В основном такое случалось лишь с той целью, дабы заставить девушку испытать неудобство, или же просто застыдить за отсутствие прилежности и покладистости. Но, если с первым пунктом у жестоких смертных все складывалось более чем удачно, то наличие второго все же заставляло Бархэм забыть о терпении и выпустить наружу зверя, который и без того засыпал, как казалось самой вампирше, лишь на жалкие часы, если не сказать, что и вовсе на мгновения.©
DANIELLA |
Музыка. Иногда это чувство просто не поддается описанию. Когда стоишь посреди танцпола, двигаясь в такт и забывая обо все. Одна мелодия сменяет другую, а ты совсем ничего не замечаешь. Сердце бьется так сильно, что, кажется, будто тебя накачали наркотой, но на самом деле это просто эмоции. Эмоции, которые усиливаются, когда ты танцуешь. Когда сливаешься с музыкой воедино. Ты словно попадаешь в другую вселенную, где неважно, какая у тебя профессия, статус или положение в обществе. Важен лишь ты сам. Не зря люди придают танцам такое большое значение. В нем всегда можно выразить чувства.©
CAREN
Бросив работу в Британике и начав охотиться, я в полной мере распробовала все прелести работы с мужиками: с ними можно много есть и не думать о том, что кто-то предъявит тебе за пренебрежение к фигуре, можно тупо шутить и не ощущать себя дурой, потому что мужчины чаще всего шутят ещё хуже. К тому же не обязательно было причесываться и красить лицо, чтобы сравнится или хотя бы сровняться красотой с коллегами…в основном потому, что обычно мои новые коллеги были не бриты, и спасибо, если зубы чистили чаще чем разок в неделю.©

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » |Самая Сверхъестественная Ролевая Игра| » Countries & cities » Квест №107«Лес Самоубийц», Aokigahara, JP 20.07.2009


Квест №107«Лес Самоубийц», Aokigahara, JP 20.07.2009

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

1. Название квеста, место отыгрыша, дата.
Квест №107«Лес Самоубийц», Aokigahara, JP 20.07.2009
2. Место и время отыгрыша.
Aokigahara, JP 20.07.2009
3. Участники.
Victor Coleman, Theodora Goldberg

4. Суть отыгрыша.

Одним из самых страшных мест на планете является Аокигахара – более известный как «Лес самоубийц». Доподлинно известно, что японские крестьяне оставляли в этом лесу стариков и детей, которых не могли прокормить. С годами души накапливались, притягивая к себе всё больше и больше заблудших душ. Аокигахара является вторым по популярности местом самоубийств на планете после моста Золотые Ворота. Ежегодно в лесу находят от 70 до 100 тел.  За два века в этом месте накопилось более пяти тысяч неупокоенных душ.
Эти души давным давно потеряли надежду выбраться отсюда, и поэтому они готовы растерзать любого, кто слишком надолго задержится в их лесу. Сверхъестественные существа - это лакомый кусочек духов Аокигахары. Но сами монстры туда никогда не отправятся. Так что на Чикаго пришлось наложить специальное заклинание, которое перенесёт нефилимов из США в Японию, где уже в лесу злобные духи смогут вдоволь поиздеваться над обессиленными нефилимами.

http://sg.uploads.ru/c61jP.png

http://sg.uploads.ru/6KCyv.png

0

2

Внешний вид
«Дора, тебе нужно меньше работать. Возьми пару выходных, съезди куда-нибудь» –  знакомые меняются, а фразы остаются прежними. Как правило, она отвечает на подобные заявления вежливой улыбкой и старается уйти от разговора. Им всё равно не понять. Для них жизнь – это череда всевозможных событий – радостных и не очень – они ходят друг к другу в гости, женятся, заводят детей, затем смиренно ждут смерти в компании запылённых картин, пушистых кошек и бесчисленных внуков. Они уходят, так и не осознав, для чего, собственно, жили на самом деле. Некоторые из них хотят творить добро, хотя на деле их намерения оборачиваются плодами зависти, обиды, ненависти. Сколько бессмысленных войн развязали они лишь для того, чтобы потешить своё тщеславие, не Голдберг ли это знать? Чужая душа – потёмки, но не для неё. Всякий раз, когда нога птицы Рух касается новых земель – будь то поросшая лесами Тюрингия или золочёные дворцы османских султанов – она в первую очередь стремится взглянуть на их правителей. И всюду её ждет то же разочарование: монархи правят– кто-то хорошо, кто-то не очень – но души их насквозь пропитаны ядовитыми соками гордыни, поэтому-то ей так легко удаётся их провести. Чего уж греха таить, она и сама охоча до власти. Дурная кровь, текущая в жилах одного из последних каинитов, даёт о себе знать. Но титул она всегда завоёвывает сама, терпеливо поджидая, покуда настанет время заявить о себе. Это не подлая игра в прятки, когда ты сидишь при дворе, словно жирная откормленная жаба, и втихую дёргаешь за верёвочки очередного наивного дурака, вовсе нет. Это благородное дело, требующие усердия и огромной выдержки. Рух берёт то, что принадлежит ей по праву упорного труда. И пусть сгинет в Аду тот, кто говорит, что ей нужно меньше работать.
Загорается зелёный свет светофора. Теодора нажимает на педаль газа и трогается с места, надеясь, что центр Чикаго пропустит её на другой конец города без пробок. Пешеходная сторона улицы с обеих сторон забита спешащими куда-то людьми. Удивительно, куда они могут торопиться в это субботнее утро. Голдберг уверена, что если открыть окно автомобиля, салон тут же наполнится хором голосов – кашлем, вскриком, непринуждённым разговором по телефону – и всевозможными запахами – от едкого сигаретного дыма до терпких ароматов кофе из ближайших кофеен. Нет, это ей не нужно. Она нажимает на кнопку радио, позволяя ведущему утренних новостей сообщить ей очередную порцию мировых сплетен, в сердцах надеясь, что за ночь не произошло ничего такого, что заставило бы её вернуться в Вашингтон раньше срока. Убедившись в том, что радио настроено на верный канал, она кладёт обе руки на руль и сосредотачивается на вождении. Серый Ford Focus ловко лавирует средь потока машин – несмотря на то, что женщина торопится, ведёт она аккуратно и осторожно. Слева от себя она видит здание Центрального Медицинского центра и синюю дорожную табличку, указывающую на Уэст Чикаго Авеню, которое впоследствии выходит к самому озеру, куда она и держит путь.
Форд мягко съезжает на второстепенную дорогу. Каменные джунгли, выстроенные из устремлённых к небу многоэтажек и заасфальтированных улиц, постепенно сменяются уютными домиками американского пригорода. Чудесный день. Через каких-то пару миль она доберётся до Барбары – своей давней приятельницы, с которой они познакомились, когда Голдберг приезжала в чикагскую городскую библиотеку по одному из дел – заберёт Ирвина и отвезёт его в океанариум. Её сын обожает воду, и она полностью разделяет его страсть. Всякий раз, когда ей удаётся вырваться с работы, она отвозит его к ближайшему побережью. Однажды им даже удалось неделю поездить по извилистому калифорнийскому шоссе номер один. Ирвин был невероятно счастлив – он до сих радостно размахивает руками, стоит показать ему фотографии дельфинов. И сегодня она отвезёт его к ним. Свежий воздух благоприятно скажется на растущем организме ребёнка, а она просто получит удовольствие от приятного озёрного бриза, дующего ей в лицо. Если ты – нефилим, живущий на этом свете вот уже добрых восемь тысяч лет, то минуты покоя – это то, что тебе необходимо.
Чёрт!  – раздосадовано произносит она, как только замечает мигающую оранжевую кнопку на приборной панели. Запасы бензина в баке подходят к концу и, если она хочет доехать до Барбары, а не застрять посреди дороги, то ей нужно завернуть на ближайшую заправочную станцию. Женщина съезжает на обочину и постукивает пальцем по экрану навигатора. Справа от неё вырисовывается жилка объездной трассы, которая ведёт к ближайшей заправке. Если проехать прямо, а затем свернуть направо у здания почты, то можно добраться до пункта назначения буквально за несколько минут. Убедившись в том, что на дороге отсутствует встречное движение, Голдберг разворачивается и едет назад.
Да что издевательство-то такое! – Теодора в очередной раз резко проводит кредитной картой по автомату, но тот лишь жалобно пищит и отклоняет платёж. Она подавляет в себе желание пнуть колонку ногой, – Не в лесу ведь находимся…– после ещё одной неудачной попытки агент решает нанести визит  стоявшему неподалёку зданию заправки. Интересно, с  каких это пор в Иллинойсе нельзя обойтись безналичным расчётом? Или ей нужно обратиться в банк и напомнить им о важности добросовестного обслуживания агентов ФБР?  Недовольно выдохнув, она открывает дверцу машины, вытаскивает ключи из разъёма зажигания и, закинув на плечи сумочку, решительным шагом направляется к придорожному магазину. Однако ей так и не удастся до него дойти, так как в следующую же секунду Чикаго и его пригород накроет специальное заклинание, призванное словить и отправить в особе место её и ей подобных.
Первое, что приходит Теодоре в голову: должно быть, она упала в обморок, а сейчас находится в каком-то подвешенном состоянии между жизнью и смертью, когда умершему предлагается пройти какое-то испытание, чтобы определить тяжесть его грехов и, следовательно, свою дальнейшую судьбу. Оправдание вполне себе человеческое – оно и не удивительно, Рух привыкла считать себя человеком – только вот вскоре разум и чувства ненадолго возвращаются к женщине, и она совершенно точно может напомнить себе о том, что обмороки не характерны для её вида. Да и внезапные смерти тоже. Убить её, конечно же, можно, но кому бы понадобилось делать это посреди белого дня, да и к тому же на автомобильной заправке? Или это больше не заправка? Голдберг инстинктивно тянется к левому боку, намереваясь по привычке выхватить пистолет, но рука лишь касается лёгкой хлопковой ткани майки. Сегодня ведь выходной, и она собиралась провести его с сыном, а значит и оружие, и жетон специального агента остались в гостиничном номере.
Женщина настороженно оглядывается по сторонам. Кругом лес. Пахнет сыростью, ноги утопают в мягком мху – благо, она в сапогах, а не в босоножках – а вековые кроны сучковатых деревьев и кустарников переплетаются друг с другом на манер искусных средневековых орнаментов. Как она здесь оказалась? Непонятный туман закрадывается в голову, мешая ей думать, как если бы она провела бурную ночь, а сейчас мучилась от похмелья. Голдберг прикладывает ладони к вискам, прикрывает глаза и пытается сосредоточиться. Черепную коробку сдавливает жгучая боль, и внутри неё начинают, словно по велению волшебной палочки, просыпаться незнакомые голоса. Раньше их там не было. Откуда они? Что говорят? Тело накрывает удивительная слабость и, чтобы удержаться на ногах, она хватается рукой за крону ближайшего дерева. Ладонь тут же ощущает что-то гладкое, продолговатое и очень уж непохожее на древесную кору. Она поднимает глаза и с ужасом обнаруживает привязанный к дереву труп. Вернее то, что от него осталось – белеющий скелет, от влажности и времени покрывшийся чёрными и зелёными пятнами плесени. Из груди женщины вырывается протяжный крик и она, плохо отдавая себе отчёт в том, что делает, на ватных ногах устремляется вперёд, лишь бы скорее вызволить себя из этого призрачного плена.

+5

3

внешний вид

На стойке трибуны лежала тускло-зеленая книжица с характерным алым ярко-этническим изображением жар-птицы, под которой росписью было обозначено название "Русские народные сказки". Поверх неё я положил старенькую белёсую брошюру, где на обложке традиционно красное "Пословицы и поговорки" обрамлялось славянским резным орнаментом. Особенные книги.
Я поднял глаза на аудиторию, чтобы удостовериться - они уже (или все еще) здесь. Слушатели, которые записались ко мне на семинар. Подготовительный курс лекций по материалам исследований моего авторства – в него нужно вложить ровно столько, чтобы время не было потрачено напрасно. Возможно, некоторые из тех, кто сейчас сидит напротив, всерьез займутся изучением прошлого народов своей планеты, немногим из них удастся достигнуть в этой сфере серьезных вершин, к примеру, вычислить новые методы моделирования древних обычаев, потом эти люди напишут свои монументальные труды, на которых, впоследствии, будут основаны новые научные школы, а после появятся университеты, названные в честь тех, кто сейчас записывает мои слова и пытается постигнуть тайну этих старых книг; и в этих университетах буду преподавать я. Такова моя реальность.
- Стоит обозначить самое предварительное терминологическое разграничение «этнологии» и «фольклора». Все то, что выражено словами, то есть относится к речевой сфере, будем считать фольклором. В том числе и мифы, о которых мы поговорим отдельно, - я взял обе книги и положил их на первую парту, давая студентам возможность нагладно наблюдать пример предмета этнологии, продолжая размеренно вещать, четко обозначая паузами знаки препинания - то, что выражено не словесно - вещи, изображения, действия, движения - будем относить к этнологии.
Мышление - крайне уникальная вещь. Любое существо, наделенное свободой воли, обязательно воспользуется ею в построении причин и следствий по-своему, и никто не имеет права сказать, что они не верны, ведь если подумать, любой вывод имеет под собой некую обоснованность. Я не могу знать, какое следствие будет у этой конкретной лекции или сотен других моих лекций, но что наверняка стоит сделать, так это зародить в этих свежих головах силы к мышлению, осмысливанию и переосмысливанию устоев, зарождать семена сомнений в правильности выводов прошлого. Это во все века соблазняло - возможность изменять мир, сделать его лучше, правильнее по своему разумению. Людям это дано от рождения - право создавать. Все остальные только заимствуют его, а значит и неизменно платят по счетам, и я, пожалуй, не исключение.
-Теоретический контекст большинства фольклористических школ последних двух веков заставляет фольклориста считать, что необходимой предпосылкой объяснения фольклора из этнологии является трактовка соотношения соответствующих явлений как соотношения генезиса - он ищет объяснения фактов фольклора в их происхождении из фактов этнологии. Обратное соотношение, если бы оно и представилось его воображению, для него просто неинтересно. Понятно, что в таком контексте хронологическое предшествование этнографической реальности фольклорным текстам принимается им как постулат. Задача этнографа в подобных исследованиях сводится обычно к рассмотрению фольклорных данных как свидетельств об этнографической реальности, будь то факты этногенеза или не засвидетельствованные письменностью обряды. Фольклор для него - вторичный источник по отношению к этнографическому материалу.
- Извините, но ведь такими методами было сделано немало исследований, благодаря которым мы знаем о древнем мире. - вопрос из аудитории от молодой девушки, прервавшей повествование, должен был заставить обратить на него внимание. Необходимости отвечать на него я не видел и предпочел продолжить лекцию, нежели озаботиться удовлетворением желания вступить в диалог с преподавателем. В свое оправдание могу сказать, что взял его на заметку, потому дальнейшая речь должна была прозвучать неким подобием ответа на поставленный вопрос.
-Авторитет и, несомненно, выдающаяся роль ученых, которые занимались античными культурами, как в широком типологическом смысле, так и конкретно культурами европейской античности, способствовали стабильности положения, обозначенного мною - специфика занятий древними культурами обуславливает установки этих исследователей. От большинства культур до нас дошло больше текстов, нежели достоверных, не интерпретированных текстами, этнографических данных, а это заставляет относиться к последним, как к более древним. Такая простая и вполне понятная психологическая ошибка - она вряд ли смогла бы сама по себе сыграть значительную роль в развитии науки. В конце концов, число этнографических сведений, скажем, о Греции и Риме не так уж мало; а те культуры, сведения о которых дошли до нас не из их собственной письменности, а посредством описаний, сделанных иными, письменными народами, – как, например, культура скифов, – даже лучше известны нам с этнографической, нежели с «фольклорной» стороны; здесь же стоит упомянуть и хеттский пример. Развитию науки могли помешать и многие другие обстоятельства, если бы результаты этой ошибки не совпадали с гораздо более глубокой установкой самого общего характера...
Я не привык стоять перед студентами и диктовать материал лекции. Когда я делал первые шаги в области преподавания, где-то в середине 18 века, и так же стоял перед молодыми студентами, не выходить на прямой контакт, не вступать в беседу, не смотреть в глаза сидящим перед тобой людям, не испытывая при этом мучительный дискомфорт и не принося его окружающим, было крайне трудно. Теперь я знал, что избежать проблемы можно довольно просто - достаточно было погрузиться в повествование, отгородившись от окружающей действительности. Будто аудитория была пуста, и в обновленном по последним стандартам кабинете был только я и мои книги.
Следуя велению сердца, я не спеша подошел ближе к окну.
-Науке 19-20 веков свойственны весьма предвзятые взгляды на отношения "действительности" и текста.
Утренний центр Чикаго был по своему обыкновению оживленным, но я все еще не привык к этому виду. Глубокая тень тянулась до самого фонтана парка, что располагался прямо перед университетом - прохожие ныряли в эту тьму из ослепленного августовским солнцем кусочка пешеходной дорожки.
-Как было условлено ранее с этой точки зрения, этнографический материал, конечно же выступает как "реальность", "вещь", а слово, текст рассматриваются как нечто обязательно "вторичное" по отношению к нему. Этой ни на чем не основанной предпосылке можно было - чисто теоретически - противопоставить другую.
Внизу я заметил молодую девушку с хот-догом в руке, которая торопливо пересекала длинную аллею парка. За угол завернул черный форд, сошедший с конвейера в 2008 году, в котором каждую субботу приезжал владелец кофейного автомата у входа в соседний торговый центр. Пожилая пара уже сидела на лавочке под сенью зелени клена – сейчас я видел только их внука, который как обычно играл со своим псом, отправляя пурпурную тарелку в полет. Я видел их каждую субботу, за редким исключением. Присутствие этих людей, точнее их стабильных шаблонов поведения не угнетали, а напротив – приносили спокойствие и некую уверенность в сегодняшнем дне.
-Такие "этнографические" аспекты жизни, как ритуал, так и повседневный обиход, этикет, быт, системы родства, вещи и технология - в традиционных обществах все это в высокой степени семиотично и в этом смысле не отличаются от символичности такой системы, как фольклор. Поэтому рассматривая взаимоотношения этих сфер нужно было бы предположить как раз приоритет вербальных систем, то есть языка и фольклора. За спиной послышались озадаченные вздохи и шепот, вероятно моей публикой были далеко не свежие умы, а те, кто уже успел начать изучать предмет. Чтож, им придется не просто, потому как я вовсе не планировал выступать на этом курсе в качестве простого передатчика информации по избитым материалам, тем будет интереснее преломить из видение. Я взглянул на часы и обернулся к публике, предвкушая близящийся звонок.
-Чтож, прежде чем вы уйдете на перерыв, могу сказать, что такое теоретическое решение у всякого фольклориста и этнографа вызовет естественный протест как противоречащее интуиции и некоторым немногочисленным установленным фактам. Это лишь подчеркивает, насколько неосновательно обратное предположение, бытующее теперь на правах общепринятого. Спасибо за внимание. - я кивнул аудитории в качестве прощания и направился к трибуне с чувством выполненного долга. Мне было крайне интересно, посмотреть на результат сегодняшней лекции и оценить, сколько слушателей придет на следующее занятие. А пока что можно было спуститься вниз, заправиться сладким крепким кофе и провести это недолгое время в парке, пока тень еще не успела перекочевать на противоположную сторону города. Захватив с собой кожаный портфель, я забрал книги и, перебирая ключи от аудитории в пальцах, направился к выходу. Несколько студентов еще не покинули аудиторию. Я обернулся, собираясь их поторопить и...
Сырость и густой воздух с приторным запахом гнили застыли на языке с первым же вдохом. Тело показалось тяжелым и неповоротливым, будто в одно мгновение меня вышибли из реальности и вне её я пробыл довольно продолжительное время, потеряв очки и всякую причинно-следственную связь событий. Надежда губительно заставляла меня верить, что я все еще в стенах университета, хотя все инстинкты говорили об обратном – я не хотел их слушать. На мгновение мне показалось, что я вернулся в прошлое – в свой «дремучий» лес. Стоял на одной из северных тропинок, покрытых густым мхом, что вели к великим болотам, где в воздухе царит запах давно свершившейся смерти. Только это не реально, невозможно и не наяву. Я пошатнулся, едва не споткнувшись на ровном месте. Под ногами был вовсе не паркет, а нечто мягкое, похожее на ворсистый ковролин.
-И где я, ёшкин кот… – только теперь я понял, что все еще держу в руках свои вещи, которые держал при себе еще мгновение назад -или не мгновение. По привычке я взглянул на часы и, само собой, увидел только мутные разводы вместо запястья. Раздраженно скрипнув зубами, я сунул ключи от аудитории в карман и поправил очки…. Очки?
- Что за чертовщина… – сняв свои привычные окуляры, я некоторое время находился в полном замешательстве. Что с моим зрением, черт побери! Неужели посреди белого дня нечто невообразимо могущественное сумело отнять от меня те силы, что позволяли мне видеть мир, не причиняя ему вреда? Или наоборот? Вообще, что со мной сделали? Кто? Ни единая душа не знает о том, чем именно я являюсь. Никто не мог бы и предположить, никто не мог вычислить…. Даже те, кто встречал меня на своем пути не знают, с кем имеют дело. Я нервно запихнул очки в нагрудный кармашек пиджака, понимая, что все эти мысли – результат небезосновательной паники.
Слепота не в новинку. Не одну сотню лет моим глазам была не доступна созерцательная красота этого мира. Слух должен был постепенно придти в норму, обостриться вместе с внутренним мироощущением. Сущность, которой я всегда являлся, не требовала острого зрения. Для её работы не требовалось никаких чувств – своих жертв я чувствовал чем-то более совершенным, чем человеческие органы зрения. Однако к этому еще нужно привыкнуть… если я успею это сделать. Возможно меня попросту решили убить. Та девушка из бара, сотрудница ФБР, она поняла, что я не человек, которым она тоже не являлась. Вот он – мой просчет. Неужели я забыл все уроки, пройденные за тысячелетия моей жизни? Существа, отличные от простого человека без начилия специфических способностей, не упустят шанса воспользоваться ситуацией и, в подходящий момент расправиться со всяким соперником или, что гораздо хуже, заставить его подчиняться себе. Чтож, если мне суждено сегодня умереть, то это не так уж и плохо… Через четыре года, если раньше меня не разбудят, близлежащие окрестности канут в лету.
Теплые шершавые обложки книг теснились в моей руке. Не хочу, чтобы время их уничтожило, но этот сырой воздух не оставит им шанса. Я то знаю это наверняка. Однажды я уже выбирался из погибшего леса, пробужденный в своем изуродованном временем и природой теле.
Чье-то присутствие рядом становилось очевидным с каждым мгновением. То там, то здесь – они окружали меня со всех сторон, и я не знал, что произойдет дальше, как и вряд ли бы увидел тех, кто решил сегодня покончить с нефилимом.
Внезапно глубокая тишина, неясные шепотки и дыхание прервались истошным женским криком. Дело тут же приняло совсем иной оборот. Я не смог устоять на месте и, выставив руку перед собой, пошел на звук. Не встретив ни одного человека или кого-то ему подобного на своем пути, я только увязал пальцами в стволах деревьев, наглухо покрытых мхом. Спотыкаясь на каждом втором камне, я ковылял на встречу бегущей в мою сторону. Я слышал, как она ломилась сквозь лес, вскрикивая и схлипывая от настигнувшего её ужаса. Когда шаги показались мне совсем рядом, я кинул на землю рядом с собой портфель и книги.
- Эй, стой! – среди размазанных стволов деревьев показался темный метающийся силуэт. Я неловко двинулся в сторону, не услышав и попытки замедлиться со стороны этой девушки, но она мне была просто необходима. Прочесав плечом по упрямому стволу дерева, вставшего у меня на пути, я кинулся к силуэту и ухватился за него, как за свой единственный спасательный круг.
- Погоди, успокойся, я не враг, я не причиню тебе вреда – девушка была поглощена паникой и будто бы не слышала моих слов, трепыхаясь как пойманная птица. Я поймал её и теперь крепко держал предплечья. Трухнув её в попытки привести в чувство, я едва сам не поддался эху её истерики и услышал, как мой повышенный голос перебивал её:
- Соберись! Возьми себя руки, черт тебя дери! Где мы?! Где я?! – я бесцельно смотрел туда, где по идее было её лицо. Меня захлестнул гнев от всей этой ситуации и этой непонятной истерики и от того, что я не имею никакого представления, где сейчас нахожусь.
- Кто_ты?!

+3

4

Дикий, бескрайний Тибет. Молчаливая долина, спрятанная среди седовласых скал, чьи массивные тела, продёрнутые рудоносными жилками драгоценных металлов, упираются своими стрельчатыми верхушками в самую кромку небес. Она огромна, воистину огромна и подобна стальной клетке, прутья которой, зубцами разрывая чрево матушки-земли, устремляются ввысь, ограждая это позабытое и богом, и чёртом место от посторонних глаз. На этих серых стенах, мрачных и прекрасных в своей неприступности, лишь изредка прорастают кривые, тщедушные деревца, изо всех сил впивающиеся в огрубевшую кожу гор и дробящие твёрдую породу на сотни каменистых обвалов. Отколовшиеся кусочки камней, впитав в себя весной мартовскую влагу, с шумом скатываются вниз, постепенно образуя мощный грязевой поток, который, безжалостно сметая всё на своём пути, спустя какое-то время достигает ровной поверхности подножья и застывает, подобно Медузе, узревшей своё отражение в сверкающем щите героя.
И холодна, безжизненна та земля, с распростёртыми объятьями принимающая булыжников-бродяг. Почва её имеет бурый оттенок – то из недр проступает солёное железо – она суха, неплодородна, испещрена глубокими трещинами от недостатка влаги, и разве что самые стойкие виды сорных трав могут вырасти и вскормиться на ней. Но, даже вырастая, короткий отмерян им век – палящее солнце иссушит тонкие стебли, съест едва налившиеся бутоны, а знойный ветер вмиг раскрошит то, что не успел уничтожить его пылающий собрат. И кажется, что угрюм и неприветлив этот край, но порой в узкие ущелья и впадины заливается случайная вода – так образуются многочисленные бессточные озёрца или бурные горные речки, своей зеркальной поверхностью отражающие бирюзовую голубизну небес. В них плавают юркие серые рыбки, а весной по берегам гнездятся говорливые птицы, привнося живительную музыку в траурную тишину долины.
Никто не называет северный Сицзян своим домом. Чужда простому человеку крыша мира, чей киль изящно взмывает к самим облакам, теряясь в пушистых нагромождениях влаги и тумана. Суровая природа вмиг сломит хрупкую людскую волю, выпотрошит нежную, привыкшую к покою и довольству душу, а затем безжалостно сбросит бездыханное тело на дно одного из своих ущелий, где уже давно белеют обглоданные кости яков и горных баранов. И разве что одинокие монахи, смирившись с могуществом горной стихии, могут позволить ей истязать свои морщинистые загорелые тела. Они покоряются Тибету, вдыхают своими лёгкими разреженный воздух, позволяя скручивать в агонии свой мятежный дух, и Тибет дарит им гармонию и покой, умытые чистой росой на рассвете нового дня.
Именно там, у подножья небес, и жила птица Рух. «Жила», «живёт» – она не любит вспоминать о прошлом, так как прошлое это ввергает её в пучину глубокого отчаяния. Хмурится тяжёлый горизонт, наливаются синим грузные неповоротливые тучи, обрушивая на землю грохочущий ливень, подобный тому, что лил, не переставая, сорок дней и сорок ночей. И не дождя боится Рух – он унёс за собою всё, что было ей глубоко противно – но того одиночества, что тяжким грузом опустилось на её белоснежные крылья вместе со спасением. Вырвавшись из хищной пасти Великого Потопа, она оказалась в долине, напрочь отрезанной от остального мира высокой горной цепью. И заключение то продлилось ни много ни мало, а целую тысячу лет.
Тысяча лет гнева, отрицания, смирения – она забивалась в самую глубь тибетских пещер, холодных и тёмных, прячась от солнечного света, проклиная ангелов и родную мать, обрёкших её на это существование. Она отказывалась от пищи, изнемогая от голода и жажды до тех пор, пока обессиленное тело не призывало на помощь инстинкты и не выгоняло её наружу, где птица нехотя вспарывала живот очередному неосторожному животному и разрывала острым клювом влажные трепыхающиеся внутренности. Она взлетала к самым облакам, а затем стремительно пикировала вниз, на острые скалы, позволяя алой крови, льющейся из разодранной груди, падать на блестящие алмазы. Алмазы покорно принимали этот дар, окрашиваясь в багряно-красный, а поломанные кости спустя какое-то время вновь срастались, не оставляя ей ничего, кроме мучительных воспоминаний о чудовищной боли. Боль напоминала ей о том, что она ещё жива, и что она будет жива до тех пор, пока ей не разрешат умереть. Так Рух пришла к смирению, навеки погребя в глубинах своей сущности историю об одиночестве, длившимся более десяти столетий.
Нет, только не туда, только не обратно… Теодора, устав от безрассудного бега, на мгновение останавливается и переводит дух. Сердце бешено бьётся в грудной клетке – когда это она успела испугаться? – а лёгким не хватает воздуха, и они судорожно сжимаются, требуя живительного глотка кислорода прямо здесь и сейчас. Она делает пару глубоких вдохов и вновь пытается сконцентрироваться. Влажный, пропитанный гнилью и земляным испарением воздух, касается её ноздрей. Для неё каждый лес имеет свой собственный запах: какие-то пахнут клюквой и брусникой, укутавшимися в лёгкую изморозь опустившихся холодов, какие-то несут в себе нотки экзотических цветов и фруктов, а какие-то и вовсе расскажут ей о проходящей неподалёку стройке, будоража её воображение ароматами липы и свежеспиленной сосны. Рух всегда больше доверяет не тому, что ей кажется, а тому, что она ощущает. И сейчас, стоя под сенью тёмных крон, она медленно осознаёт, что этот лес не зря пахнет погибелью. Здесь обитает смерть и она хочет, чтобы ей составили компанию.
Вон! Оставьте меня в покое, прошу… Голоса в голове проступают всё отчётливее, нашёптывая ей вещи, которые женщина предпочла бы больше никогда не слышать. Они словно выкачивали из неё рассудок, заменяя его какими-то эфемерными полувоспоминаниями о прошлом. Или всё это ей лишь кажется? Как осознать границу между реальностью и вымыслом, когда твоё главное оружие – твой ум – тебе больше не подчиняется? Теодора хочет думать о настоящем – в отчаянии она смотрит по сторонам, испуганно обшаривая взглядом чернеющую чащу, стремясь отыскать хотя бы малейший шанс на избавление. Но его нет. Лес молчит, и его шершавые стволы напоминают агенту фигуры мертвецов, как та, на которую она наткнулась совсем недавно. При мысли о повешенном по телу её проходится мелкая дрожь, женщину лихорадит и трясёт, и она, совершенно позабыв о здравом смысле, вновь начинает бежать. Деревья мелькают перед её глазами, в лицо то и дело летит липкая паутина, руки царапаются о хлёсткие ветки, а волосы, спутавшись, падают на лоб. Иногда ей кажется, что там, за очередным поворотом, раскинется величественный Тибет, что она снова окажется в его каменном плену и уже никогда не сможет вернуться назад. Видения невероятно отчётливы – вот знакомые хребты, похожие на гигантские поломанные кристаллы, вот манящий зёв той самой глубокой пещеры, а вот и алмазы, ютящиеся на голых камнях как россыпи драгоценной росы. И с каждым новым видением она лишь ускоряет свой бег, пообещав себе, что не остановится, пока не упадёт замертво.
А? – рассеянно переспрашивает Теодора, как только осознаёт, что бег прекратился, и чьи-то руки крепко сжимают её предплечья. Присутствие незнакомца помогает ей справиться с туманом в своей голове – она понимает, что по-прежнему находится в лесу и у неё есть немного времени прежде, чем рассудок вновь её покинет. Подняв свои мокрые от слёз глаза, женщина строгим взглядом впивается в своего собеседника и произносит: – Рада вас видеть, сэр – несмотря на то, что тот всё же попытался привести её в чувство, да и память воспроизводила их первую встречу в баре – ведь он же тогда притворялся лже-охотником? – Дора слишком привыкла доверять себе, чтобы доверять кому-то ещё. Даже в такой форс-мажорной ситуации, – Меня зовут Рух, – представившись своим настоящим именем, она надеется сразу ответить на ряд последующих вопросов. Сущности своей она не скрывает, да и вряд ли секреты как-то помогут им выбраться из этого проклятого леса, но в то же время ей тоже хочется узнать, с кем она имеет дело, – Возможно, вы тоже захотите представиться, – с лёгким упрёком добавляет она. – А я пока выясню, где мы, – вежливо кивнув и отстранившись от мужчины, она отходит на пару шагов в сторону.
Поправив сползшую на плечах сумку-рюкзак, Теодора обращает всё своё внимание к ближайшему дереву. Там, на покрытых мхом и лишайником нижних ветках сидит небольшая птица размером с воробья и с интересом наблюдает за происходящим. В её песчано-золотом окрасе с белым пушком на груди да чёрно-синими полосками перьев на крыльях и хвосте агент узнаёт самую обыкновенную сойку, которые повсеместно встречаются почти на каждом континенте. Голдберг довольно улыбается и протягивает к ней свою руку, властным манящим жестом приглашая пернатую исполнить просьбу своего царя.
Что это за место? – вслух произносит она, обращаясь к сойке и боясь, что в противном случае её сочтут за сумасшедшую. Птица принимается торопливо щебетать, а закончив, тут же срывается с места и улетает, – Кхм…сэр? – Теодора оборачивается к собеседнику и встревожено добавляет, – Это Аокигахара, лес самоубийц.
Теперь-то она понимает, почему мертвецы действуют на неё столь странным образом. Будучи агентом криминально-следственного отдела ФБР, она не боится уродливых смертей, но неупокоенные души способны нанести большой вред ментальным способностям нефилима. И их здесь более чем предостаточно, они будут терзать её до тех пор, пока не поймут, что Рух им не убить. Тогда простые попытки забрать её жизненную силу превратятся с болезненную игру, которая будет продолжаться до тех пор, пока измученный разум не покинет тело женщины и не превратит её в одного из обитателей леса – озлобленное, полуживое нечто, цепляющееся за любой, даже самый ничтожный шанс продлить своё существование.
Слушайте меня внимательно, – она хватает незнакомца за руку чуть повыше запястья и принимается быстро говорить, – Уверена, вы тоже хотите жить. Я не знаю, сколько ещё времени у меня есть в запасе и поэтому полагаюсь на вас. Найдите излучину, место, где вода огибает кусочек суши. Доведите меня до туда, там я смогу наложить защитное заклинание, которое на время отпугнёт этих тварей, – переведя дух, Голдберг продолжает, – Не обращайте внимания на то, что я буду говорить. Если понадобится, ударьте меня. И поспешите.

Отредактировано Theodora Goldberg (10.03.15 21:35)

+4

5

Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!
Так горек он, что смерть едва ль не слаще.

(Данте. Божественная комедия: Ад. I. 4-7).

Слух, зажатый в рамки слепоты, жадно впитывал все мельчайшие немногочисленные звуки. Вот по округе эхом отозвались скромные птичьи трели, где-то поблизости хрипло зашелестела опавшая листва. Возможно нас с незнакомкой действительно окружал лес, но его непоколебимая тишина давила неясной тревожной истинной — это не просто лесной массив. Древний и ненасытный, как плотоядное животное — он молчал, умело выдавая только те звуки, которые были необходимы ему. Мне казалось, что в каждом дереве, которые окружали нас размытой стеной, таился пристальный взгляд живого хтонического существа — первобытного, первозданного — под которым вскрываются все чаянья, печали и страхи. Приходилось мне знавать такие места, что прибывают в межмирье, где находят свое пристанище потерянные души. Такое место тысячелетиями было для меня домом.
Я был готов держать девушку до тех пор пока не услышу от неё хоть что-то кроме болезненных стонов, будто её сознание находилось в иной реальности, во сне, который терзал её и наяву. Наконец я понял, что она успокоилась или же пришла в себя. В любом случае, её рассеянный голос быстро окреп и, со следующей же фразой, зазвучал подозрительно знакомо. Ко всему прочему обращение ко мне было окрашено одергивающей строгостью, вероятно намекавшей на то, что я все еще бесцеремонно удерживал её, но я не мог рисковать и пускать свою «спасительную соломинку» в свободное плаванье по дремучему лесу — слишком неожиданно наступило прозрение и я не позволил себе довериться ему, в ожидании, что оно окажется ложным. Девушка медлить не стала и бодро без всяких утаек озвучила свое истинное имя, заставшее меня врасплох. Не знаю, что я сейчас хотел бы услышать вместо этого. Возможно, привычное сочетание фамилии и имени собственного? Однако госпожа Рух рассудила, что так будет правильнее —сразу обрубить на корню все сомнения, как говорится, оторвать пластырь одним махом. Это трехбуквенное имя известно мне с давних времен. Не один я создавал сказки о себе, как предупреждение и как возможность создания веры в себя —тяжкое полубожье бремя. Только прежде подозревал, что прототипом сей сказки был Семаргл, однажды появившийся в наших краях. С ним я встречался всего единожды, но в девушке, стоявшей передо мной, не чувствовалось той огненной энергии, что таилась в существе древнего бога. Он не любил мое общество, полагаю, он боялся влияния моей силы. Что если божество славянского пантеона и сейчас пребывало передо мной, от того звучание голоса интонационно казалось знакомым? Я сосредоточился на своем внутреннем зрении, концентрируя все возможное внимание на лице «Птицы Рух». Что бы не перенесло нас сюда, какие бы силы не были вложены на ограничение моих сверхъестественных сил, я рассчитывал на результат, потому что сейчас полагался вовсе не на суперспособности, которые было отняты вместе со зрением. Они были плодом преображения, даровавшего мне возможность стать человеком. Почти человеком. Путь я тысячелетиями боролся с этим «почти», теперь только оно могло позволить мне увидеть нечто большее, чем размытые силуэты окружающего мира. Времени, которое было отведено для этого, пока Рух не освободилась от хватки моих рук, было катастрофически мало, но та ниточка, что я успел ощутить дала мне еще одну небольшую туманную зацепку о том, кем могла являться она на самом деле. С нею все становилось на свои места.
- Если б я знал... - проговорил я, решив что Рух обращалась с риторическим вопросом о нашем местоположении ко мне.В необходимости ощутить опору, я нащупал узкий ствол ветвистого дерева. Колодистый, как удавка, снятая с чьей-то шеи; сплетенный в тугое древесное тело -он упрямо тянулся к небу не одну сотню лет. Такие деревья не встретить в обычном лесу, они создаются в местах, где потусторонний мир вторгается в Явь. От того приторный запах смерти так ярок здесь, будто не за спиной эта старуха с косой, не за оврагом кроется. Она прямо здесь вершится, и это место не обиталище её — этот лес и есть воплощение. Образ из далекого прошлого материализовался перед глазами, дорисовывая окружающее невидимое сейчас пространство. Я будто вновь оказался за тридевять земель в темной лесу, что окружал мой замок. Там, где склон горы щетинился сизыми деревьями, где бурелом встречал добрых молодцев деревками, крест-на-крест поваленным. Там, где голые стволы деревьев тянутся к солнышку, лишая себя листвы и пряча в вечный сумрак земное подножие. Там принято было совершать «погребальные мессы». Тела почивших с миром вязали к ветвям деревьев, прятали в широких дуплах, и деревья те скручивались и корежились, но души людские хранили в своих жилах. Этот дух колодистого леса я чувствовал сейчас и, погруженный в свой вымышленный мир далекого прошлого, не сразу обратил внимание на свою спутницу.
- Не просто лес. В подобные места в древности было принято затаскивать своих почивших с миром сородичей. Их вешали на деревьях, поближе к небесам... Святилище, кладбище, называйте как хотите, но в каждом таком стволе, должно быть, уйма впитанных душ и каждая из них — голодное плотоядное животное.
Должно быть мои выводы показались Рух достойными внимания. Она схватила меня за руку и принялась давать четкие указания к дальнейшим действиям. Судя по её сбивчивой торопливой речи, я должен был, как порядочный нефилим, исполнить все неукоснительно, как подобает исполнять приказы военачальников. Теперь я точно вспомнил откуда мне был так знаком её голос. Этот её командный тон и четкое изложение плана действий для окружающих с неподдельным знанием дела. Та, кого я еще недавно подозревал в организации этого представления. Агент ФБР. Мисс Голдберг, чье имя значилось на визитке, которую она вручила Эмберли. Я не смог сдержать проблеска улыбки от этого вывода, несмотря на то, что она была сейчас не уместна.
- Рух, — прервал я её, — я слеп. Даже мои очки не срабатывают. Я готов довести вас до нужного места чего бы мне это не стоило, но без вашей помощи я не смогу этого сделать - пожалуй не стоило снимать очки, я только ввел её в заблуждение. Как-то не хорошо получилось, потому как добраться до защищенного места было необходимо не только ей, но и мне. Хотя не уверен, что местные жители способны нанести мне серьезный урон.
- Поспешим. Будем работать сообща. Разрешите я... буду за вас держаться, а вы держитесь за меня — я понимал, что элементарные знания о существовании личного пространства должны заставить срабатывать механизму некого первостепенного смущения и растерянности, и нечто похожее изобразилось на моем лице, но не помешало на ощупь обнаружить её плечо и, таким нехитрым образом, приобнять - ... и захватите мой портфель и книги, пожалуйста.
Там, где я очнулся, воздух казался немного тяжелее, чем здесь. Вряд ли стоило возвращаться к месту, откуда убегала Рух. Поэтому я предложил двинулся в сторону, где ни я ни моя спутница еще не бывали, как подсказывало мне чутье, — к северу от нашего нынешнего положения. Пока девушка еще прибывала в здравом уме и твердой памяти, я решил все же раскрыть свои карты, хотя совсем не уверен, что их стоило раскрывать. Это знание однажды может обратиться во зло мне и всему человечеству. В то же время были и положительные факторы — её цели и поступки в том баре были для меня довольно показательными. Она все же заслуживала знать, с кем имеет дело. Только вот какое имя ей назвать?
- Меня зовут Виктор Коулман, —заговорил было я, пока мы пробирались по бугристому пролеску, и груз возможных последствий тут же залег тяжким бременем под сердцем, - но Вам, вероятно, нужно сказать мое настоящее имя, мисс Голдберг. Многим я известен как Царь Кощей Бессмертный. Я не знал её имени, кроме того, сказочного, мифического, которое она мне открыла. Не сомневаюсь, что это далеко не первое имя, которое она носит.
- Сохраните это в тайне. – серьезно добавил я, не опасаясь, что ей это может показаться угрозой — лишьним не будет.

Отредактировано Victor Coleman (14.03.15 21:59)

+2

6

Вам тоже не стоит называть меня Рух,  – женщина понимающе кивает в ответ. – В мире таится множество опасностей для таких как мы, и не все они исходят от врагов. Моё имя Теодора, запомните его таким.
Лес никак не хочет заканчиваться, да и закончится ли? Темно и холодно вокруг. Солнечный свет будто застревает среди запылённых восковых листьев, путаясь в них, как путается неосторожный колибри в прочных сетях плотоядного паука. Мох крепко въедается в серые древесные стволы, подступает к самой земле, устилая её своего рода пружинистым ковром, накинутым на безжизненный каменистый скелет пологого предгорья. Под ногами то тут, то там путаются раскиданные среди высохших листьев и выступающих из-под земли корней пластиковые бутылки, рваные куски брезентовых палаток и потрёпанные предметы одежды самоубийц. Всюду таятся мрачные тени, полуразмытые и зловещие – Дора чувствует, как призраки неотступно следят за своими пленниками, замерев в торжественном предвкушении скорого триумфа.
Густые кроны плотной стеной обступают нефилимов, но пока агент сохраняет остатки здравого смысла, она думает над тем, с кем же свела её лихая в этой глухой непролазной чаще. Вот почему там, в баре, она не сумела разгадать природы этого существа. Вот почему решила оставить за ним право хранить свою тайну. Обликов у смерти было множество, и за свою долгую жизнь Рух знала всего понемногу о каждой из них. Для Клеопатры ею был Анубис, для Кёсем-султан – архангел Азраил. Доносили до неё и вести о Кощее Бессмертном, но она никогда не желала знать большего, так как догадывалась, что за существо может скрываться за подобной маской, и презирала любую связь со своим прошлым.
Нефилимы остались в её памяти такими, какими она видела их в годы своего отрочества – жестокими, своенравными, а главное, алчными и тщеславными. Юная Рух – хоть тогда она и носила иное имя, значение его было созвучным тому, которым её наделили впоследствии – видела их души насквозь, и ни в единой из них не было ни капли того, что в её понимании называлось справедливостью и милосердием. Им бы жить – а право жизни вовсе не отменялось правом происхождения – но не умели они делать этого разумно, без кровопролития и изнуряющих войн, они хотели загрести своими цепкими руками весь мир, сломить его волю и перекроить на свой лад. Они подавляли музыку жизни воплями ярости и стальным скрежетом себялюбия, сводя все свои стремления к очередному поиску власти. Они надевали на свои головы позолоченные короны, кутались в горностаевые меха, провозглашая себя каким-либо древним божеством, и равнодушно забирали у людей их жизненную силу, не думая о том, сколько бед приносят их прихоти простым невинным душам.
Рух не терпит судорожных схваток жадности и похоти, она, несмотря на то, что и в ней порой проступают уродливые черты властолюбивого чудовища, старается быть непохожей на них, старается быть другой. Они называли себя верховными божествами пантеонов, она предпочитала принять облик царя птиц, они ели человеческое мясо, чтобы продлить свои годы, она же всегда утверждала, что предпочтёт естественную смерть лживому существованию, они живут ради себя, она – ради других. И то, что заставило её свернуть с проторенной тропы, она надеется навеки сокрыть в глубинах своей памяти. Далеко позади остались и Клеопатра, и Кёсем, огромное количество судеб прожила птица Рух, но одна из них привела её к правосудию, к работе в ФБР и максимально «не нефилимскому» быту. Или же в желании быть другой она стала хуже, чем все свои родственники? Утратив связь с семьёй, не потеряла ли она себя?
Погодите, мистер Коулман, – Теодора резко останавливается, складывает на землю портфель и книги, не забыв при этом ободряюще похлопать мужчину по плечу, а затем берёт того под руку и помогает прислониться к ближайшему дереву. – Мы не можем просто так бродить по лесу, ни к чему хорошему это не приведёт. – Любое мало-мальски приличное руководство ФБР по обращению с пострадавшими – хотя, казалось бы, кто тут пострадавший – велит в первую очередь убедить слушающего в том, что он находится в безопасности. Агент предпочитает прибегнуть к помощи слов, так как призраки существенно ограничивают её возможность трезво отвечать за свои действия. – Побудьте пока тут, я отойду буквально на пару метров и постараюсь как следует осмотреться. С вами ничего не случится, я недалеко.
Убедившись в том, что всё в порядке, Голдберг делает пару шагов навстречу костлявым объятьям леса. Чуть впереди виднеется чахлое деревцо с толстой наслаивающейся корой, которая топорщится во все стороны на манер огромной рыбьей чешуи. Ветви его, такие же слабые, рахитичные, как сказал бы доктор, будь оно его одушевлённым пациентом, устремляются в стороны и цепляются за кроны более сильных своих собратьев. Но не дерево волнует Дору, а едва заметная кассетная лента, тускло поблёскивающая на свету и прочно привязанная к стволу. Лента тянется куда-то в сторону, петляет среди кустарников и травы, и, возможно, ведёт к спасительной тропе. Агент мгновенно решает, что так вполне мог поступить обычный турист, которым руководило не желание покончить с собой, а простой спортивный интерес. Тогда он бы соорудил что-то наподобие путеводной нити Ариадны, чтобы иметь возможность выбраться из этого зелёного лабиринта. Ухватившись рукой за ленту, женщина начинает медленно идти по предложенному маршруту, но чем дольше она идёт, тем больше сомневается в эффективности выбранного метода. Один метр, два – а в лесу, почва которого исковеркана огромными, поросшими мхом и лишайником булыжниками, это уже приличное расстояние – но просвета так и не видно, деревья лишь плотнее смыкаются перед ней, грозясь вот-вот образовать одну сплошную стену и замкнуться за ней тёмной комнатой без окон и дверей.
– Спасаешь себя?
Строгий женский голос, раздавшийся над самым ухом, заставляет Теодору вздрогнуть. Голдберг оборачивается и хочет оглядеть незнакомку, то та тут же исчезает и появляется в паре десятков метров впереди. Она одета в длинное белое платье, плотно прилегающее к шее и рукам; корсет, когда-то туго затянутый, болтается на паре шнурков, но отчего-то не падает, и это делает её фигуру ещё более зловещей. Спутанные соломенно-жёлтые волосы, в которых виднеются остатки перегнившей листвы, каскадом ниспадают на её плечи и напоминают гигантских дождевых червей, насаженных на мягкий оголившийся скальп. Лица на ней не видно – оно покрыто рваной полуистлевшей вуалью, грязно-серой от пыли и разложения, и нефилим уверена, что не совсем хочет видеть то, что скрывается под тканью.
С нежданным вопросом в голову начинают закрадываться непрошеные воспоминания, все те разы, когда Рух действительно предпочитала спасти себя, а не кого-то ещё. Женщина обхватывает руками голову и изо всех сил смыкает губы, чтобы не закричать. Образы минувшего теребят её память, смазываясь в одну сплошную картину, похожую на огромное кривое зеркало: правда искажается в нём, приобретая подробности, которых в ней никогда не было. Нефилиму кажется, что это она убила своих братьев и сестёр – ведь спасли-то её, пусть и нечестным путём, но её, что она пожертвовала сыновьями ради сохранения своей тайны, что это она, а не война, сгубила миллионы жизней, обрекая оставшиеся миллионы на голодную мучительную смерть. Да, это всё она, и никто иной – она ломает чужие судьбы, и они разлетаются перед ней как хрупкий карточный домик, разрушенный резким дуновением ветра. Слёзы снова градом скатываются по щекам Рух и она в бессилии опускается на сухой мох. Однако именно эти слёзы, падающие на её дрожащие руки, заставляют женщину вспомнить о том, где она находится.
Что же я делаю? – ухватившись за ствол ближайшего дерева, она поднимается с земли и велит себе возвращаться к своему спутнику, так как только он может урезонить её, и, следовательно, хоть как-то увеличить их совместные шансы на выживание. – Мистер Коулман! – лесное эхо разносит по округе её дрожащий голос. – Вы в порядке? – Жёсткие сучья расцарапывают ей кожу, ноги путаются в торчащих повсюду корнях, но женщина не обращает на это внимания, стремясь как можно быстрее избавиться от тяжкого груза половинчатых воспоминаний.
Какой-то непонятный треск раздаётся совсем рядом. Дора, встрепенувшись, делает последнее усилие и выходит на небольшую полянку, на которой она оставила своего новоиспечённого знакомого. Тот по-прежнему находится у дерева, но в очень странной позе – не то полулежит, не то полусидит, прикрыв глаза и откинувшись спиной на шершавый древесный ствол. В спешке подойдя к Виктору, Голдберг в первую очередь хочет убедиться, что тот ещё жив: приложив указательный и средний пальцы к шее мужчины и нащупав сонную артерию, она с облегчением ощущает нитевидный пульс, который с каждым мгновением становится всё слабее и слабее. Агент уже почти уверена, что во всём виноваты призраки – её нельзя убить в силу проклятья, а вот существо, сохраняющее относительный баланс между жизнью и смертью, для них сродни шведскому столу, с которого они мгновенно сметут всё съедобное. Но раз духи не могут причинить физического вреда ей, то не значит ли это, что она обладает спасительным средством? Ответ на этот вопрос известен ей уже давно. Она тяжело вздыхает и принимается шарить по карманам в поисках чего-нибудь острого.
Однажды мудрый Симург, поступившись своими принципами, спас найденного в горах умирающего младенца – вскормленный кровью, Заль не только вырос могучим богатырём, но и с помощью своего покровителя стал одним из наиболее справедливых правителей средневековой Персии. Никому ни до, ни после этого события не доводилось получать от Рух столь странной помощи, так как она ревностно оберегала свои тайны и верила в то, что с любой бедой можно справиться без её участия. Но фортуна изволила распорядиться иначе. Обнаружив в одном из своих карманов ключи от машины, Теодора закатывает рукав кофты и с силой проводит по венам их резной стороной. Острые зубцы с лёгкостью раздирают нежную кожу запястья, и из раны тут же начинает вытекать тёплая алая кровь. Не теряя драгоценных минут, она подносит руку к губам мужчины, но для того, чтобы средство начало работать, ему необходимо его испить. Пробормотав себе некое подобие извинения, Голдберг свободной рукой зажимает тому нос, позволяя естественной потребности в кислороде сделать своё дело.

+2

7

«Не все исходят от врагов» - сказала она. Похоже, с её точки зрения все было именно так, вопрос только в том, кто для неё был врагом, а кто — нет. Если она сама была нефилимом, то вероятно не должна бы относить своих сородичей к противоборствующей стороне. А значит именно от нее она и ждет подвоха. Я не разделял до конца её видения, но прекрасно понимал логику её мышления. Она совершенно права — для таких как мы в мире припасено много опасностей, точнее сказать, для таких как она. По своему происхождению нас принято относить к одному «виду», к одной «расе», но каждый из нас уникален. В моем случае каждая припрятанная мирская опасность, обернется гибелью для этого самого мира. Иногда мне казалось, что человечество безо всякой сторонней помощи тянется к самоубийству, периодически убивая меня в самые неожиданные моменты. Даже когда мне казалось, что защита надежна и беда обойдет стороной, как бы я не пытался сохранить жизнь окружающего мира, он все равно находил смельчака, который с поразительным упрямством добивался своей цели и торжественно лишал меня жизни. И разве я мог винить того Ивана, которому клюнула в темечко идея убить Кощея Бессмертного? Помоему это ни что иное, как проверка моей воли на прочность.
- Мы сами себе враги, Теодора, и мы же несем главную опасность этому миру — в этих словах её имя особняком звучало с некой отеческой заботой. В самом деле она сейчас в некотором смысле и выступала в роли моей сопровождающей, которая вывела слепого прогуляться по лесу. Не будь этот лес так голоден, не будь он так поглощен желанием забрать чужую жизнь, я был вовсе не против провести ланч на природе. Даже в слепом состоянии я не чувствовал себя беспомощным. Время слишком долго было погребено в слепоте, которая стала неотъемлемой частью моей жизни. Я не ощущал неуверенности, я слышал деревья, слышал листву, слышал землю и деревья, и чувствовал движения тела Теодоры на каждом её шаге – это помогало сориентироваться в пространстве. Однако местность здесь была бугристой, крепкие породы камней, предательски обтянутых бархатным влажным мхом, то и дело попадались на пути и не упрощали нам дорогу, а только тормозили.
Внезапно Теодора остановилась. Вот портфель и книги кладутся на землю. Успокаивающие похловывание по плечу, а после древесный свод за спиной. На мгновение я вспомнил, как однажды меня сожгли на костре. Все начиналось примерно так же – сперва тебя приставляют к столбу, а потом связанные руки и пламя огня, обгладывающее твои ноги еще из плоти и крови.
- Считаете, есть другие варианты? – вопрос из чистой вежливости, потому что я не вижу других вариантов. Из одного того простого факта, который сама Рух еще недавно приводила в качестве аргумента. Впрочем это было до того момента, как она узнала одно из моих имен. Громкое, говорящее имя, особенно для таких как мы – просвещенных. И вновь её фраза эхом пронеслась в мыслях, многогласно вторя самой себе, но с совсем другим смыслом «В мире таится множество опасностей для таких как мы, и не все они исходят от врагов». Больше противиться я ей не стал.
- Не беспокойтесь. Я слишком долго живу, чтобы бояться оставаться одному – улыбка на последок, прежде чем она уйдет. В самом деле это правильное решение и логичный выбор. Вода уже где-то не далеко. Её шелест еще едва различим, но все же он уже манит к себе. В одиночку она быстрее доберется до искомой излучины, а я тем временем выступлю в роли приманки и, тпм самым она получит чуть больше времени для марш-броска - таким я увидел её план.
В стародавние времена я любил охоту. Долгие годы были подарены исследованиям новых территорий, поискам еще более древних преисполненных силы вещей и в сущности безделиц, они же приводили к их создателям – великим колдунам и магам, - в надежде отыскать у них помощи в искомом мной спасении. Это время не прошло зря. Может быть после, через четыре года, это поможет мне выбраться из леса, впрочем я мог бы и остаться здесь, чтобы не забирать очередную жизнь лишь для того, чтобы иметь человеческий вид. Свой шанс я уже истратил и, в целом, был им доволен и удовлетворен. Я сделал достаточно, чтобы сейчас дождаться пока оседающие вокруг тени заберут ту крепкую связующую нить, что удерживала меня под этой личиной несколько веков.
Вскоре лес полностью поглотил звуки шагов Теодоры, а вместе с ними и все прочие звуки. Так звучит конец жизни – шершавой тишиной. От силуэтов, что были деревьями, отслаивались другие и третьи. Чье-то мерцание - холодное, хриплое, - пробивалось сквозь размазанную по лесному холсту реальность.  Оно было в нескольких шагах от меня. Я услышал шелест листов одной из книг и чуть более грубый хлопок обложки.
- Не губите книги, ни к чему же… - вздохнул я. Что-то коснулось моей шеи. Чьи-то ледяные неприятно-мягкие пальцы, будто прогнившие изнутри, сжимают глотку, пока другая рука зажимает рот, но не для того чтобы я задохнулся, а для того, чтобы не дергался. Тени беззастенчиво застилают весь блеклый пейзаж и если бы я мог видеть, сколько бестелесных рук тянутся к моей неприкаянной недодуше, я бы понял, что мне доведется испытать смерть, которой не приходилось испытывать никогда прежде. Словно моя прерогатива разрывать души обернулась ко мне лицом и дала ощутить, что это значит. Хотя бы отдаленно.
Тут я услышал свое имя, долетевшее эхом откуда-то из чащи. Единственный звук в недавних тисках тишины показался нереальным, иллюзией, которую в качестве предсмертного издевательства подарили мне потерянные души, что с каким-то лишь физически ощутимым криком ринулись на меня в единый миг.

Женская рука коснулась моей щеки. Светлое лицо с потемневшей от солнца кожей, облеченное в грубую ткань, посеревшую от времени. Она трепетно прощается со мной, и я понимаю, что Она прощается со своим отцом, с тем старцем, которого я впервые встретил на своем пути. Её тревожный голос мне уже не разобрать - он пытается пробиться ко мне обрывками слов, будто реален, от того в этом видении осязаем, как бьющиеся волны. Тело наливается тяжестью и забивает меня во тьму. Я бы хотел ухватиться за Её руку, чтобы удержаться в этом моменте еще на несколько мгновений, но стальной запах крови застревает в горле. Я пытаюсь вдохнуть свежего воздуха, но прежний вкус становится все крепче и тошнотворнее.
Привыкший к тому, что физическая оболочка не отделима от меня, я пытаюсь побороть ощущение, что сейчас она мне невыносимо чужда. Снова попытка вдохнуть, которая приносит еще больше непонятной необъяснимой боли, будто только что я взглянул в чьи-то глаза, без остатка отобрав чужую душу. Будто прямо сейчас каждая частица моего существа не просто оживает, она стремительно ломается, меняясь и преображаясь во что-то сверхъновое.
Мгновение спустя я понимаю, что вкус крови столь же реален, сколько и я сам, в чем еще недавно я вовсе не был уверен, но теперь, когда я всеми силами пытался откашляться и избавиться от этого жертвенного напитка, меня охватывает непонятная смесь чувств. Я еще не понял, что мне спасли жизнь, я не подумал о том, что за такие вещи принято благодарить и быть благодарным. Сейчас в висках колотилось мысль о том, что ни единого доброго помысла во всех предыдущих опытах с испитием чужой крови у меня не было. А кровь эта была точно не моей. Я слышал чужое дыхание рядом с собой и кинулся нему. Уже знакомое плечо и мягкая ткань одежды. Теодора, чье имя я запомню таким. Её шея тут же оказывается в хватке моей руки.
- Что ты сделала – хрипло рычу я. Гнев продолжает подогреваться вкусом её крови. Он затуманил разум, что сейчас выдает столько версий произошедшего, подогреваемые любым подобием двусмысленности её фраз. Я не понимал, во что меня втянули и сейчас желал получить все ответы на свои вопросы.

Отредактировано Victor Coleman (01.04.15 20:39)

+2

8

Шаг, на который пришлось пойти Теодоре, пробуждает в ней смешанные чувства. Кровь – это святая святых, источник жизни, текущий по венам любого – даже не совсем человеческого – существа. Этому её учили халдейские мудрецы, кутавшиеся в поношенные накидки из козьей шерсти и шептавшие таинственные заклинания на старо-ассирийском языке. Она до сих пор с теплом вспоминает ветхие, полуразвалившиеся хижины с соломенными крышами, под сенью которых, склонившись над едва тлеющими очагами, помешивали кипящие зелья её почтенные учителя. Они были достойными старцами, но за познания в медицине, астрономии и географии, жизнь вынудила их скитаться по землям Нижней Вавилонии, заставляя хранителей знания принимать облик нищих, калек, юродивых, разменивавших «волшебство» на воду и ломоть хлеба. Однако цену крови – цену в печальном её значении – Рух знала ещё до того, как оказалась одной из халдейских учеников. Тогда ей ещё не приходилось переодеваться в мужское платье, чтобы и её приняли в круг посвящённых, тогда она была одной из «избранных» детей, с презрением воротившей нос от вкусовых предпочтений своих братьев и сестёр. Да, она гордится тем, что ей ни разу не пришлось отведать человеческой плоти, а так же гордится она и тем, что ни разу не решалась она жертвовать своей кровью во имя спасения кого-то другого. Исключением стал, разве что, тот персидский царевич. А теперь вот ещё и её новоявленный знакомый.
Как там любят говорить люди? Если спасение утопающих – это дело рук самих утопающих, то ей бы впору развернуться и уйти, позволяя лесу забрать свою первую жертву. Однако Рух – именно Рух, как воплощение белоснежной птицы, несущей мудрость и счастье – всегда предпочтёт быть чуть выше тяготящих её обстоятельств. Сдайся она сейчас, и призраки тут же потянутся к ней, так как для них она неиссякаемый источник энергии, от которого раз за разом можно отщипывать лакомые кусочки. К тому же, разве виноват в чём-то её спутник? Он тоже оказался заложником обстоятельств. Значит, сдаваться нельзя, и остаётся только с силой прикладывать кровоточащее запястье к сухим губам мужчины, заставляя того пить, несмотря ни на что. Удовольствия от этого мало – рану схватывает острой болью, и схватывает только сейчас, так как прежде у неё не было времени что-либо осознать, а руку, слабеющую от недостатка крови, вот-вот сведёт судорога. Дора прикрывает глаза и отворачивается. Странным было то, что этот момент, гася её страх, пробуждает в ней некоторого рода отвращение и…стыд? Не придумав ничего другого, не совершила ли она роковую ошибку? Ведь однажды ей уже довелось узнать, что всех спасти нельзя…
Спасла твою жизнь! – сквозь зубы проговаривает она, как только чувствует, что её крепко хватают за шею. Лёгкие мгновенно ощущают недостаток воздуха, а сердце, зажатое в грудной клетке, начинает безжалостно трепыхаться, требуя живительного глотка кислорода. Кровь подступает к вискам, застилая глаза багровой пеленой клокочущей ярости, но агент из последних сил старается держать себя в руках, так как понимает, что в противном случае её действия приведут к плачевному исходу. Нужно думать, и думать быстро. В голове тут же невольно проскальзывают слова её учителя из школы ФБР, который любил повторять, что к подобным манёврам нападающий прибегает лишь в двух случаях: либо он не отдаёт себе отчёта в своих действиях, либо попросту идиот, так как этот удар можно отразить чуть ли не дюжиной всевозможных способов. И Теодора решает прибегнуть к максимально безобидному. Схватившись левой рукой за предплечье мужчины, правой она наотмашь ударяет того по щеке, и, дождавшись, когда он ослабит хватку, с силой отшвыривает Коулмана от себя. Несмотря на то, что такое поведение с его стороны было вполне оправданным, она не видит необходимости оправдывать себя. – В следующий раз я не буду этого делать, и ты можешь умереть так, как тебе заблагорассудится, Виктор. – Ядовито произносит она с нотками недовольства в голосе.  Отряхнувшись, Дора отходит на безопасное расстояние и строгим тоном прибавляет, – Мы нынче в одной лодке, хочешь ты того или нет. Если мне придётся тащить тебя за собой силой, я это сделаю. – На языке вертится ещё много нелестных высказываний, но чем ближе она к ветвистым кронам леса самоубийц, тем сложнее ей думать,  – И помни об излучине. Очень скоро мне может быть не до этого.
Договорив, она отходит к ближайшему дереву и, обессилено сползая спиной по шершавому, поросшему колючим мхом стволу, смотрит на свои ладони. По одной из них, тонкой струйкой сочась из раны, течёт и падает на землю рубиново-красная кровь. «Нужно перевязать запястье» подсказывает ей внутренний голос, и женщина, смахнув с плеча сумку, заглядывает в неё. Они ведь собирались съездить с Ирвином на побережье, значит, наверняка там обнаружится небольшой прямоугольный платок, который она загодя прихватила с собой, чтобы укрыть голову от солнца.  Выудив необходимую вещицу, который оказался лёгкий хлопковый шарф, женщина усаживается на землю и сосредоточенно принимается обрабатывать порез. Пальцы, ловко ухватив платок с двух концов, одним резким движением разрывают его на две неравные по ширине, но длинные части. Ту часть, что поменьше, агент откладывает в сторону, а оставшуюся, перегнув несколько раз, накладывает на запястье. Первый слой белой ткани тут же пропитывается красным, но так Голдберг хотя бы не будет оставлять за собой жутковатый кровавый след. Убедившись в том, что повязка не сползёт, она крепко заматывает руку вторым куском ткани и ищет взглядом своего спутника. Где же он? И лес ли сейчас перед ней?

Северная Франция 1943 года. В самом сердце одной из нормандских деревушек – ещё до масштабных операций годом позже – располагается небольшой британский батальон, главная цель которого – разведать обстановку и доложить о ней главному штабу. День, пройдя безо всяких происшествий, клонится к ночи – закатное солнце, словно впитавшее в себя искрящиеся краски лучшего бургундского вина, уже касается своей кромкой сероватых остроконечных крыш. Его отблески падают на сводчатые ворота XVI века, на навозные ямы, мотыги, тачки, старый покосившийся колодец, и будто бы стараются приободрить расшатанные стены, поросшие густой колючей крапивой. Всё не так отныне. И даже сентябрьская прохлада, чей воздух обычно пропитан ароматами свежеиспечённых французских булок и наливных яблок, теперь пахнет вовсе не ими. Война, придя в эти края, отобрала у них всё то, что было им дорого. Она принесла за собой не только тяжёлую судьбу для своих детей – потерянного поколения – но и окутала землю плотным запахом свинца и пороха.
Солдаты, устав после изнурительных будней, возвращаются к казармам. Кто-то покручивает в руках горящую сигарету, задумчиво пуская клубы кудрявого табачного дыма, кто-то разговаривает с друзьями, и вечернее эхо уносит прочь их приглушённые голоса, а кто-то просто сидит на крыльце, провожая взглядом проходящих мимо женщин и девушек, кутающихся в лёгкие плащи и торопливо цокающих каблуками по вымощенным камнем улочкам. Есть среди этих дам и две британские радистки – Лилиан и Элизабет – на чьих хрупких плечах лежит важная миссия связи с внешним миром. Они оказались на фронте добровольно, но у каждой была для этого своя причина, о которой девушки упрямо молчали. «Не к чему другим знать о том, что привело меня сюда. Я люблю свою страну и буду служить ей до последнего вздоха. Остальное умрёт вместе со мной» – говорит одна, а вторая согласно кивает. Скоро они вернутся в свой домик, где Элизабет начнёт рассказывать свои многочисленные истории, а Лилиан – всегда более сдержанная и молчаливая – будет с интересом слушать свою подругу. И никто из них и не догадывается, чем обернётся грядущая ночь.

Теодора изо всех сил старается прогнать наплывший в голову туман. Призраки хотят сделать с ней то, чего она боится больше всего на свете – вытащить из уголков памяти воспоминания, которые она надеется навеки похоронить в прошлом. Вот почему она до сих пор держится за своего спутника, как за спасительную соломинку. Её нужно вести, отвлекать – словом, не позволять ей думать о плохом – так как в противном случае души самоубийц, поняв, что её можно использовать в несколько иных целях, начнут медленно сводить нефилима с ума. Обхватив руками колени, женщина крепко сжимает пальцы до тех пор, пока ногти не начинают впиваться в кожу. Пусть лучше физическая боль напоминает ей о реальном мире, чем моральная, принеся с собой полузабытое прошлое, окончательно лишит её остатков самообладания.

Отредактировано Theodora Goldberg (18.03.15 01:47)

+3

9

- Зачем вернулась - слова шипели в моих устах. Я чувствовал, как под моими пальцами пульсирует кровь в её венах. Слышал её прерывистые вдохи, которых не доставало для насыщения легких кислородом. Я ощущал биение её, напуганного перекрытым дыханием, сердца. Я не наслаждался этим процессом, я был уверен, что осознаю свои действия. За спиной собран бесчисленный опыт каварства и темных планов, в которых я становился невольным участником. Возможно от того и действия моей миролюбивой спутницы так походили на уловку. Можно было соорудить целую уйму вариаций злого замысла, по воле которого я оказался здесь. Добрая половина из них была посвещана тому, как мудрая птица Рух нашла для себя толи удобного союзника, толи удобную жертву. Еще треть можно было отвести теме "Как я спасу свою шкуру". Я отвел бы еще десяток процентов тому, что возможно здесь действует третья сила, и Теодора действительно такая же жертва обстоятельств. Однако на данный момент веса все же больше у других вариантов. Остаток процентов я был вынужден отвести возможности, что я через чур уповаю на логику в поступках мисс Голдберг, когда рядом со мной самая настоящая женщина. Мой старый друг как-то сказал мне, что женщины движимы эмоциями в большей степени, чем все живое на планете. Какой бы рациональной, мудрой, строгой, собранной дева не была она все равно остается порывистой, словно ветер в чистом поле, и живой, как ключевая водица в истоках долгой реки. Я не мог убить Дору, не будучи уверенным в оправданности этой меры. Однако едва пальцы ослабили хватку, девушка мгновенно воспользовалось ситуацией, напоминая мне о том, что агент ФРБ в ней занимает весомое место. Хлесткий удар по щеке дал ей еще одну йоту форы, которой хватило, чтобы отпихнуть меня прочь. Скотившись по горбатому пригорку, увешанному ветвистыми корнями дерева, которые я сумел сосчитать спиной, бросаться на девушку вновь не было нокакого смысла.
Не знаю, что со мной сотворила эта кровь, но теперь моя собственная носилась в жилах в отстервенении перегоняя обновленные клетки по всему организму. Я чувствовал себя зараженным и температурящим. Озноб пробивал дрожью, но при этом было ужасно жарко, так что испарина проступала на коже.
Я поднялся с земли, припоминая о тех призрачных руках, что крепко зажимали мне рот предвкушая мою гибель. На слова Теодоры я больше ничего не ответил, потому как не нашел ничего нужного, что мог ей сказать сейчас. Не объяснять же мне ей ситуацию, которая сложилась в моем видении, в конце концов. Сперва нужно самому придти в себя и понять, к каким последствиям мне теперь придется привыкать. Я перевел дух и встал на ноги, вытягивая очки из кармашка пиджака и инстинктивно повесил их на нос, прежде чем снять пиджак.
- Ох, тыж... - на мгновение застыв, охваченый с нежданным восторгом, - зрение. Я снова вижу! Ты знала, какими свойствами обладает твоя кровь? Теодора?
Я стоял в нескольких метрах от нее. Наконец-то я мог разглядеть свою спутницу, которую стоило отблагодарить за возможность вновь видеть. Впрочем, лес был погружен в густые сумерки. Только туманный лунный свет холодными белыми очертаниями линеял внутреннее убранство Аокигахары. Теодора сидела у дерева, - отрешенная и молчаливая - чуть покачиваясь в каком-то неведомом дурмане. Я двинулся к ней, подхватив по дороге книги и портфель, куда я их спешно запихнул.
- Теодора, - вглядываясь в её лицо, я надеялся увидеть реакцию, но вместо этого, совершенно неожиданно для себя, я ощутил холод, что исходил не столько от нее, сколько от общего пространства вокруг. Мне показалось, что я почувствовал чье-то присутствие за своей спиной, что услышал чье-то дыхание у дерева неподалеку, и готов поклясться, что увидел холод, что окружал Рух. Пусть я и был сбит с толку своими новыми возможностями, надеясь, что они у меня не навсегда, ибо и своих хватает вдоволь, я подскочил к девушке и буквально оторвал ее от плотоядного, одержимого десятком душ дерева. Одна из них - уродливая личина с расколотой челюстью и впалыми глазницами, которая давно позабыла свой человеческий облик - ринулась вслед за своей недавней жертвой с возмущенным воем. Прижав к себе Теодору, я отащил её назад, увернувшись от ненасытной неупокоенной души.
Осмотревшись по сторонам, я вновь посмотрел в озаренное лунным светом лицо Рух, которая все еще выглядела несколько потерянной, но все же на ногах стояла. Сняв пиджак, от которого мне так хотелось избавиться с момента своего возвращения в мир Яви, я накинул его на плечи девушки, чуть растерев плечи.
- Помним об излучине, Теодора, помним об излучине. Забрав свой портфель, я обнял её за плечи, надежно удерживая подле себя, так, чтобы обессиленной девушке требовалось только иногда переставлять ноги, держа её подальше от  деревьев и мерцающих среди них силуаэтом.
- Ты кого-то прежде опаивала своей кровью? Не то, чтобы я всерьез любопытствовал, но сейчас было бы кстати узнать, каким образом она работала прежде, чтобы я мог понять, каким образом она будет работать теперь.
Странно, но тот жар, что все еще сковывал плечи дрожью и проступал испариной после, не становился сильнее от тепла Её тела. Изображать неловкость я больше не стал, сейчас гараздо важнее для меня было внутреннее желание сохранить Её от пагубного влияния окружающих озлобленных духов и не отпускать до тех пор, пока не буду уверен...
- К слову об излучине, ты уверена, что в силах создать барьер? - нас что-то настигало позади, непривычно для себя я ощущал это, от того на уровне каки-то непонятных мне инстинктов, я сильнее прижал к себе Теодору и едва ли не понес её, ускоряя шаг - Я могу помочь с ритуалом.
Шелест реки был совсем рядом. Я ясно слышал его, и это было самым привычным из всего мироощущения на данный момент для меня. Так же ясно я понимал, что эта упрямая женщина может и не принять помощь. Я полагаю, ею двигали такие же привычки, порожденные вечным одиночеством, в котором приходится рассчитывать только на собственные силы. Кроме того теперь из всех вариантов её нерационального поступка, которые едва не стоил мне жизни, теперь я в большей степерь склонялся к наличию у меня под боком настоящей женщины.

Отредактировано Victor Coleman (19.05.15 01:28)

+3

10

Моя кровь? – исступленно переспрашивает женщина, услышав возглас Виктора сквозь жуткое видение нормандского фронта. Дора тянется к этому расплывчатому эху, зовущему её по имени, как бывает, тянется утопающий к лучу солнечного света, пробивающему сквозь плотную пелену водных глубин. Нужно собраться. Вдохнуть поглубже и отогнать от себя дурные мысли, ведь спасение так близко. – Холодно…– чуть слышно шепчет она и поднимает голову в поисках своего спутника. Тает в полуночной дымке испуганное лицо Элизабет – нескоро забудет птица Рух её голубые глаза, широко распахнутые от ужаса, да алеющий на бледной шее порез, из которого на пол медленно, капля по капле, сочится ещё багровая кровь. С той самой ночи – ночи, когда ей пришлось взглянуть в обезображенное лицо войны – она дала себе слово помогать людям и навеки убить то жадное чудовище, живущее внутри неё. – Холодно…– повторяет Голдберг, и изо рта её вырываются клубы белого пара. Давящее чувство опасности, морозцем пробирающееся под её кожу, заставляет агента ещё сильнее впиваться глазами в лесную чащу, в надежде, что волчьи глаза призраков оставят её в покое, а эти цепкие руки – почти что истлевшие кости, обёрнутые в лоскуты кожи да почерневшие сухожилия – отпустят её дрожащие, осунувшиеся плечи. – Они всюду! – голос женщины, прерывистый от страха, обращён к неясной тени, маячащей неподалёку. Предупредить об угрозе или попросить о помощи? Положиться на кого-то или уповать на себя? О, как сложно убедить себя в том, что чужие намерения искренны, но в минуту, когда мертвецы вот-вот приоткроют последнюю завесу её памяти, Дора испуганно хватается за мужчину и позволяет тому оттащить себя от злополучного дерева.
Дышать становится легче. Жизнь возвращается в окоченевшие конечности, растекаясь от шеи и к самым кончикам пальцев. Неупокоенные души злобно скалятся из-за шуршащей листвы – одолеть двух нефилимов сразу им не по силам. Во всяком случае, не сейчас. Если им случится задержаться в этом проклятом месте, то призраки обглодают их души, словно голодные пираньи, однако сейчас они, как и подобает осторожным хищникам, прячутся во тьме и выжидают нужного момента. Чтобы выжить, нужна излучина. Излучина. Теодора чувствует, как на её плечи заботливо набрасывают пиджак. Тепло мягкой ткани окончательно помогает ей прийти в себя, и она благодарно кивает своему спутнику. Виктор, казавшийся прежде чужим и совершенно ненужным напоминанием о прошлом, к тому же, изрядно её раздражавшем, теперь выглядит как единственный шанс на спасение.
Спасибо. – Придерживая сползшую сумку одной рукой, другой она обхватывает мужчину за спину и послушно делает шаг вперёд. Отзвуки канонады в голове становятся всё тише и тише. Её куда-то ведут, буквально тащат за собой эти сильные руки, и ей ничего не остаётся, кроме как следовать за ними. Прошлое отпускает Рух, уступая место новым ощущениям. Слишком много звуков. И запахов. И голосов. Почему они не умолкают?
Было бы бессмысленным предупреждать тебя о свойствах моей крови, – глубокий судорожный вдох приносит за собой целый букет запахов, во сто крат сильнее воспринимающихся обострённым обонянием: накинутый на плечи пиджак пахнет рыхлой лесной землёй, гнилыми листьями, отсырелой травой да едва уловимыми нотками свежести и чистоты, ненавязчиво вплетающимися в общую гамму ароматов. За них-то и цепляется Дора, заставляя себя вернуться в реальный мир. – … когда обстоятельства требовали незамедлительных мер. – Пальцы, сжимающие ремешок сумки, до боли впиваются ногтями в ладони – лишь бы думать, а не сдаваться. – Я поила человека своей кровью лишь однажды, и это было очень давно, тогда я пряталась в землях Персидского царства. Общество имеет дурную привычку…– её голос прерывается резким шуршащим звуком запутавшейся в ногах очередной кассетной ленты и женщина с трудом избавляется от неё, – …отвергать тех, кого считает другими. Заль родился другим. Их шах, ужаснувшись, решил избавиться от такого наследника и повелел слугам отнести его в горы. Там я и нашла этого младенца, и во мне проснулось чувство, близкое к человеческому сочувствию. – Хотела бы Рух умолкнуть, оставить при себе свои тайны, а не доверять их незнакомцу, но призраки догоняют беглецов, и страх быть пойманной вытесняет в ней страх быть непонятой. – Я напоила Заля кровью и вырастила его как родного сына. Он был умным, проницательным и сильным. Думаю, тебе досталась эта проницательность. Ты ведь видишь их, да? – шёпотом спрашивает Голдберг, будто боится, что их могут услышать. Слуху больно от количества звуков – слышно даже то, как ползёт, скребясь по шершавой древесной коре, жук, или как громко дышит бегущий рядом Виктор. – Ощущаешь их присутствие? Эти души. Они говорят с тобой, пробуждают твои самые страшные страхи, но ты не должен им поддаваться. Опасность несут в себе те, кто жив. А с мёртвыми мы справимся.
Где-то в глубине своей сущности Дора благодарна судьбе за то, что в Аокигахаре царит густой полумрак. Солнце не бьёт в глаза, поэтому единственным раздражителями, проходящимся по оголённым нервам органов чувств, остаются запах и звук. Она не видит лица своего спутника, так как взгляд её рассеян и устремлён куда-то в сторону, но она прекрасно ощущает тепло его тела и инстинктивно прижимается к нему. Ведь призраки – это холод, пробирающий до костей и несущий за собой неминуемую гибель, а этот жар, он живой, и от него веет – настоящей или притворной – надеждой на избавление от объятий леса самоубийц. Бесконечный бег не утомляет её – доверившись мистеру Коулману, ей не оставалось ничего другого, кроме как верить ему до конца. И она полагает, что инстинкт самосохранения, как правило, достаточно силён для подобных вещей.
Ритуал мне по силам. – Уверенно произносит Дора и лишь сильнее сжимает руку в кулак, напоминая себе о необходимости быстро думать. – Такие заклятия лучше накладывать кому-то одному. Иначе мы рискуем получить неожиданный результат. Стой. – Женщина резко останавливается и предупреждающим жестом касается ладонью груди своего спутника и, убедившись в том, что этот бег наперегонки со смертью прекращён, тут же её убирает. Слух улавливает хрустальное журчание ручья, скрытого за густыми зарослями приземистых кустов, и теперь уже она, а не Виктор, ведёт их в нужном направлении.
Нужно встать вот здесь, – она указывает на небольшую возвышенность, с трёх сторон окружённую водой, и, отведя руки мужчины, Рух берёт того за запястье и доходит до спасительной излучины. – Владычица Озера как-то говорила мне, что у воды есть своя душа. –  Подняв с земли прочный отломанный сук, она принимается упорно водить им по земле, чтобы излучина замкнулась и образовала небольшую старицу. Постепенно ямка становится достаточно глубокой и воды ручья, журча, заливаются в неё. Образы призраков бледнеют, они в нерешительности подходят к водной преграде, стремясь преодолеть её, но птица Рух, помнящая все заветы мудрой Нимуэ, обходит круг и спешно бормочет себе под нос слова древнего валлийского заклинания, превращающего любую водную гладь в стену, защищающую от воздействия потустороннего мира. – Магия, основанная на воде, требует деликатного обращения. Она проводит тонкую грань между тем, что мы называем злом и добром. – Женщина останавливается, оборачивается к Виктору и улыбается. Кристально-чистый разум помогает ей совершенно рациональным образом оценивать ситуацию, а поэтому она решает поделиться ещё одной своей тайной. – Фею Моргану называли тёмной колдуньей. Алчной ведьмой, жаждущей власти. Но она обладала даром целительства, которым не обладал больше никто в Камелоте. Зло и добро относительно. А ты весь горишь. Погоди-ка минутку, – изящным движением Рух смахивает с плеч пиджак и набрасывает его на законного владельца, – Согрейся и отдышись, – тыльная сторона ладони касается вспотевшего лба мужчины и заботливо отбрасывает в сторону выбившиеся волосы, – Жар скоро пройдёт, – чуть помедлив, она смахивает пальцами каплю крови, просочившуюся у уголка его губ, – А нам нужно развести огонь и подумать, как же отсюда выбраться.

+3

11

Так ощути ту власть краями век!
Плачу тебе проклятьем за презренье.
Живет слепорожденным человек,
А ты пред смертью потеряешь зренье.
Фауст.
Полночь.
Забота.

Заводя разговор, я не думал, что услышу в ответ рассказ, развернутый на столько, что похож на правду. Я не ждал такой откровенности, желая только отвлечь её мысли от болезненного влияния призраков, считая, что только возвращение к своей реальной жизни способны придать ясность потерянному в иллюзиях разуму. С каждым её словом я будто возвращался в свое собственное прошлое. Туда, где рядом со мной были те, кого я пытался защитить, ведомый классическим принципом, определяющим характер взаимодействия человека, зовущемся заботой. Выходит, что она тоже попадалась на удочку этого, присущего людям, стремления, которое они ассоциируют с добром, но в её случае все сложилось более удачно. Разве может принести беду чистое желание уберечь от  тягот, подарить благополучие и покой? Под ребрами непривычно тоскливо заныла память о столь дорогом и важном, но безвозвратно утерянном мире.
- ... Думаю, тебе досталась эта проницательность. Комплимент? Я не сразу понял, что имелось в виду, пока не прозвучал тихий вопрос: "Ты ведь видишь их, да?" Слова её были пропитаны потусторонним трепетом пророчества, что нашептывает гадалка, которой удалось зацепить малодушного прохожего реалистичным знамением. В молчании я взглянул на Дору. Это действительно было не привычно - абсолютно все, что сейчас со мной происходило. За гранью её голоса я слышал еще десятки. Они сливались в единый слаборазличимый шум, эхом гудевший в ушах. Шепот потустороннего мира всполохами слов долетал до меня, подобно танцующей вдали песне, которая то приближается, то удаляется вновь. Только подтверждать слова Теодоры мне не хотелось. Как никогда прежде я чувствовал, как к голосу моего разума присоединяется еще один. Едва ли знакомый, сорванный до несвязного шепота, он не говорил, но слишком громко думал; он не рассуждал, се систематизировал, но подталкивал к действию. Будто я был одержим - возможно, именно такие ощущения испытывают те, кто попадает под власть чужой воли, когда твои привычные алгоритмы существования, непопираемые никакими новаторствами на протяжении веков, а то и тысячелетий, становятся вариативными, появляются альтернативы действий, которой никогда прежде даже не рассматривалось. Я прижимал к себе Теодору, но мыслями я оказался далек от нее, только тепло её тела давало мне возможность контролировать её фактическое присутствие.
Неожиданно для меня мы остановились. Похоже Рух почувствовала себя значительно лучше, потому как я снова переходил на роль ведомого. В данном случае, я был полностью согласен - вопрос магии и создания подобного купола требовал тщательного подхода, стороннее вмешательство могло не только помешать этому, но и оказать совершенно неожиданный и, с большей вероятностью, отрицательный эффект. Несмотря на это, я не просто держался позади, а все же старался придерживать девушку в её движении к ручью. Силуэты мерцали вокруг нас, будто стая волков с мерцающими бликами желтых глаз в ночи. Добравшись до искомой излучины, Рух взялась за сооружение защиты от враждебного леса, а мне оставалось только слушать и наблюдать за ней.
Итак, Персидское царство, Тысяча и одна ночь, Моргана. Шепот знакомого языка, которого не слышал из чужих уст так долго, что позабыл вкус этих древних заклятий. Да, кровь не только вернула меня к жизни, она заставила шестеренки надежного механизма работать иначе, возвращая вкус тем аспектам человеческой жизни, которые давно не бередили душу. Я невольно улыбнулся ей в ответ, ведь теперь мы должны выдохнуть - убежище найдено. Пожалуй, я впервые увидел её искреннюю улыбку. Спешно одернув очки к переносице, я заметил, что позади нее сновали призрачные сизые тени, и желание оградить ее от гибели в этом лису стало ещё сильнее и отчетливее.
Рух продолжала открывать мне свои тайны, и мне казалось, что я того не заслуживаю. Она беззастенчиво вскрывала слой за слоем, а я молчал и слушал её, внимая каждому слову. Однако в тот момент, когда она повесила мне на плечи пиджак, когда в её жестах было гораздо больше заботы, чем когда-либо прежде, я понял, что в данном случае анализовать ситуацию мне не удается, как не удается систематизировать её поведение и дать ему правильную оценку.
Вероятно, так на мне сработала её кровь.
Видимо, таким образом прилив чужой жизненной силы перестроил систему восприятия действительности, которой я теперь был вынужден повиноваться.
Мне хватило мгновения, чтобы скользнуть пальцами в её волосы и осторожно коснуться её губ поцелуем. Каким бы долгим ни был эффект от этого допинга, сейчас он давал мне возможность почувствовать себя в большей степени живым и мне это нравилось. Увы, но и этим нельзя было злоупотреблять. Ощутив трепет её дыхания на своих губах, я отступил.
- Похоже, наши дороги ни единожды проходили рядом.
На этом клочке земли было мало чем поживиться. Я подобрал несколько более-менее сухих веток, понимая, что никакой костер без магии нам не развести. Отойдя в сторону, на сколько это было возможно, я выудил из портфеля всю макулатуру, которая была при мне, и соорудил горочку из скомканых листов преподавательского блокнота для записей, который пришлось всецело распотрошить. На такую растопку я и наломал собранных веток, так чтобы тепло от костра шло в нашу сторону. Глубоко выдохнув, я сконцентрировался, собравшись с силами, которых давно не бередил. С уст сорвались слова заклятия, столь древнего, что язык этот был давно утерян в летах. Эти слова я забрал у одного из первых своих "посетителей", колдуна, чья алчности привела его в пещеру, где его и нашла погибель. Слова звучали подобно мантре, обрывающейся шипением углей в костре. Не самое приятное, что я мог произнести, однако именно эти слова и моя собственная энергия, направленная в нужную сторону, способны обеспечить нас теплом и светом. Вскоре пламя возникло среди бумажных складок, быстро полыхнув костром, и я вновь зашептал заклятие, чтобы удержать огонь в узде. Было бы хорошо, если бы он продержался бы до утра, но я рассчитывал хотя бы на три теплых часа.
- А теперь можем спокойно продумывать дальнейший план. Я думаю... без сторонней помощи нам отсюда не выбраться. Слишком много духов на один квадратный метр. - я коротко улыбнулся, вновь поднимаясь на ноги и оборачиваясь к девушке - Правда, я не думаю, что это место само по себе могло лишить нас сил... впрочем, как и забросить сюда. - взгляд упал на освещенные теплым золоченым светом деревья, среди которых я почти физически ощущал чужое присутствие и десятки озлобленных взглядов, - Ни одно живое существо не сможет пройти в этом лису безнаказанно. Особенно теперь - одно я знал точно, что сделаю все, что в моих силах, чтобы вытащить из этой ловушки её. Свое освобождение было далеко вторичным вопросом.

Отредактировано Victor Coleman (25.05.15 19:24)

+2

12

«Но даже в этом равнодушии, в его неуклюжих словах,
в тяжёлых движениях его души, как бы поворачивавшейся спросонья и засыпавшей снова,
ей мерещилось что-то трогательное, трудно определимая прелесть,
которую она в нём почувствовала с первого дня их знакомства». (с)
В.Набоков, «Защита Лужина»

Чужая душа – потёмки. И иногда подобное правило применимо даже к тем, кто знает, что это далеко не так.
Какое чувство двигало Виктором, когда он решил прильнуть к ней в этом поцелуе? О, хотелось бы Доре знать ответ на этот вопрос. Её собственная душа – та самая, что обладала способностью с первого раза угадывать чужие желания и намерения, будь они плохими или хорошими – беспомощно скреблась в грудной клетке, подобно неосторожной мыши, зацепившейся хвостом за зубья капкана. Капкан захлопнулся, а она так и не сумела приоткрыть завесу тайны, которую скрывала от неё эта необъяснимая, плотно огороженная от чьего-либо взгляда сущность. В голове роилось огромное количество мыслей, подстроенных под те случаи, что ей доводилось повидать за свою долгую жизнь, но именно этот поцелуй, осторожный и робкий – пожалуй, так целовались подростки на школьных задворках – заставил вздрогнуть какую-то давно позабытую часть её души. Птица Рух была слепа в своих ощущениях, и эта слепота делала её похожей на совсем ещё юную девушку, не знающую, что ждёт её там, за очередным поворотом, но в то же время именно эта слепота и заставляла Дору тянуться к теплу его губ.
Возможно, даже чаще, чем ты думаешь, – отстранившись от мужчины, она вежливо улыбается ему в ответ, – Я помню, насколько хороша русская весна.
А чужая душа по-прежнему была потёмками, и мудрая Рух, по мимолётному капризу матери получившая своё имя в честь божественного духа, стремилась хоть как-то рассеять эту тьму. Хотя бы потому, что лучше выбираться из этого леса с тем, кого хоть как-то знаешь, чем уповать на волю случая и надеяться, что всё обойдётся без подвохов.
Она повидала многое. Далеко уносили её белоснежные крылья: от знойных пустынь, раскалённый ветер которых упорно обгладывал сухие верблюжьи колючки, до туманных вересковых пустошей, пропитанных тяжёлой свежестью осеннего дождя; далеко устремлялся её взор, способный выследить даже серую полёвку, спрятавшуюся среди высокой травы; далеко взмывала она, стремясь ощутить вкус свободы, витавшей средь просторных голубых небес. И она любила Тибет. Любила той странной, болезненной привязанностью, свойственной некоторым живым существам, очень долго терпевшим лишения со стороны не то обстоятельств, не то прочих живых существ. Горы обрекли её на тысячу лет удушающего одиночества, и она с превеликим удовольствием позволила бы им вновь обагрить её кровью свои мерцающие пики. И в каждом из уголков земного шара было что-то, что надолго оставалось в её памяти – своеобразный сувенир, подарок из прошлого, припрятанный средь прочих воспоминаний. Иран пах золотистым шафраном, Англия – терпким привкусом чая в пять часов вечера, а Россия, нынешняя Россия, пахла весной.
Помню выцветшую прошлогоднюю траву, выглядывающую из-под потемневшего снега, – Дора возобновляет свой монолог, внимательно наблюдая за тем, как Виктор разводит костёр. Бумажные листы летят на землю вместе с редкими ветками, чтобы впоследствии создать уголок света посреди тёмного леса, и она старается не упускать из виду ни единого движения своего спутника. Если то имя, которое он назвал ей вслед за «человеческим», верное, то она сумеет уловить его реакцию – отрицательную или положительную – и эта реакция поможет ей думать дальше. Коль уж способности столь любезно не работают на мистере Коулмане, значит, настало время быть собой. – Она ещё сырая, поэтому земля приятно пружинит под ногами, как будто идёшь по топкому болоту, но то не болото, а лишь плотный ковёр из шишек и листьев. – Умение выделывать из речи красивую канву рассказа досталось ей ещё со времён персидских сказок, и женщина пользуется им как единственным оружием, способным помочь ей в поиске правды. – И воздух пахнет чем-то лёгким, свежим, и кажется, будто он вплетается в звучную капель, падающую с осунувшихся веток; и солнце слепит глаза, рассеиваясь на лице сотней золотистых веснушек. – На пару мгновений она умолкает, а затем, подумав, добавляет, – Словом, та весна прекрасна.
Потёмки не становятся ярче.
Наблюдая за тем, как рыжее пламя костра, фыркая и испуская искры, пляшет отблесками на лице Виктора, Дора принимается думать за то, что произошло в лесу в эту ночь. Выбраться им, несомненно, нужно, да только вот ум её нынче занят этой странной загадкой – несколько джентльменской, несколько смущающей и удивительно непонятной. Он похож на белый лист с поддельным письмом: нет ни чувств, ни отношений, только угловатый росчерк букв, да текст, говорящий о том, что хорошо, а что плохо. Игра без соперников и одни сплошные вопросы. И птица Рух с завидной решительностью берётся за поиск ответов. Будучи слишком принципиальной – «моралисткой» как называл её любой, кому она начинала читать нотации – она предпочитает идти от противного, так как именно отрицательные эмоции по большей части являются наиболее достоверными.
Сначала её попытались убить. Неприятное ощущение закрадывается в область горла, и женщина настойчиво отгоняет от себя ненужное воспоминание. Инстинкт самосохранения или нежелание касаться чужой крови? Но инстинкт самосохранения работает иначе. Разве станет обречённый на смерть отказываться от шанса на спасение? Да, утопающие имеют привычку тянуть ко дну тех, кто пытается вытащить их на берег, однако и там срабатывают всё те же неизменные инстинкты – ухватиться рукой за единственный шанс и не отпускать его. Здесь же шанс пытались оттолкнуть, вернее, задушить. Что за существо станет так халатно относиться к собственной жизни? В таком случае, оно должно либо быть уверенным в том, что с ним ничего не случится – а в случае с Виктором всё говорило за то, что он так или иначе смертен, – либо оно попросту не хочет быть спасённым. И второй вариант кажется Доре более или менее приемлемым.
А потом же её самым галантным образом довели до нужной излучины. Не бросили, не оставили на съедение призракам и не воспользовались возможностью завладеть её силой. Мистер Коулман был слишком вежлив для того, чью моральную базу она никак не могла раскусить, и наверняка именно поэтому её так смутил его неожиданный поцелуй. Она слишком хорошо знала себя и себе подобных – спасибо девятнадцати братьям и сёстрам да тщеславной властолюбивой матери – и поэтому подсознательно ожидала от спутника совершенно иного к себе обращения. И заботливо накинутый на её плечи пиджак с теми самыми нотками свежести и чистоты, что отвлекали её от губительных видений, идеально завершал картину. Возможно, Виктор Коулман действительно похож на белый лист, но поддельное письмо говорит языком вежливости и благородства. И она, несомненно, это ценит.
Сторонняя помощь? – переспрашивает женщина. К тому времени, как Дора завершает свои мысли, костёр полыхает перед ней с новой силой. – До неё нужно достучаться, а я не вижу возможности этого сделать, – резонно замечает она, смотря на собеседника со всей серьёзностью, – Да и злой умысел в нашей ситуации не так важен. Скажем так, – Рух задумчиво сводит брови и тут же продолжает, – Если бы преступник преследовал какие-то конкретные цели, мы бы уже об этом знали. А теперь прошу меня простить, – с этими словами она усаживается на землю поближе к огню и обхватывает колени руками, – Ты не видишь призраков такими, какими вижу их я. Поверь мне, зрелище не из приятных.
Тепло, исходящее от костра, помогает ей не думать о том, что там, за спиной, кривятся в злобном оскале голодные неупокоенные души.
И это тепло похоже на лучину, такой_ хрупкой надеждой медленно разгорающуюся в густых потёмках.

+2

13

Так говорил поэт смеющейся царевне
под тонкою луной, в стране далекой, древней...
«Глаза»

– Ты не видишь призраков такими, какими вижу их я. Поверь мне, зрелище не из приятных.
Я обернулся к лесу. Искаженные лица,- их десятки или сотни - растворялись в темноте и появлялись вновь под всполохами теплого рыжего света от разведенного костра. Я смотрел на них, будто мне было необходимо запомнить каждое, разглядеть ужас в их оскалах, разобрать их угрожающий шепот до полноценных слов. Сколь силен был их голод, который требовал и повелевал ими. Осталось ли в них что-то от человеческой души? Хоть капля силы, что теперь была единственным источником силы? Смог бы я забрать эту силу, чтобы утешить вечный голод своего создания? Неуместные мысли, непохожие и неприятные, они не могли принадлежать мне, и следовало не заострять на них взгляда, следовало искать другие пути.
- Слишком много призраков. - произнес я, словно рассуждал вслух, но я скорее озвучивал ту цепочку, которую уже собрал - Тебе не кажется, что даже в таком месте, как Аокигахара не могло собрать столько бешенных обозленных душ? Ведь территория его огромна, и если бы за каждым деревом прятались такие агрессивные духи, как здесь... - то нашелся бы и на этот лес свой Иван, я невольно ухмыльнулся, качнув головой. Спрятав руки в карманы брюк, я поднял взгляд в небо, оборванный клочок которого повис над узкой проталиной лесного ручья. Мелкие звезды роились над головой и, казалось, выдавали в отсутствии городского освещения очертания туманных галактик. Пусть даже я теперь вновь обрел зрение, но я все еще был слеп, потому что не мог разглядеть ничего больше, кроме этих ночных светил. На мгновение прикрыв веки, я позволил себе сделать то, что давно и долго практиковал - чувствовать энергию, которая могла бы отойти в мое пользование. Я вновь открыл глаза, и теперь я ощутил, что помимо моей спутницы, пылавшей силой нефилима, и ребристой, плескающейся слабыми волнами, энергии запертых среди деревьев потерявшихся человеческих душ было еще что-то. Оно окружало нас, плыло над нашими головами и уходило вдаль к горизонту. Я не мог точно определить масштаб этой Силы, но одно я понял точно - именно она и привела нас сюда, она же вряд ли выпустит нас отсюда.
- Я думаю, что какая-то Сила собрала их здесь так же, как она перенесла сюда нас двоих, потому как никого другого мы так и не встретили. Сильное заклятие, мощное, оно должно было потребовать сопоставимую цену у того, кто его сделал. Если бы не эта излучина, мы бы уже были бы мертвы. Я - уж точно, ты - возможно, лишалась бы последних каплей рассудка, пока у тебя не забрали бы все силы... Впрочем, я не уверен смертна ли ты. - я был увлечен своим рассуждением и не ждал от нее ответов, скорее просто выводил допустимую логическую цепочку - Значит, этого ждали, по крайней мере рассчитывали на это. Не уверен, что расчет был на двух нефилимов, но один из нас в любом случае должен был стать жертвой этого леса. Однако мы все еще здесь. - опустившись на землю позади Теодоры, так, что касался плечом изгиба её спины, я завершил свой монолог - На месте автора, я бы проверил, почему до сих пор не получил того, на что рассчитывал. Думаю, скоро мы сможем узнать о цели, которую преследует преступник.
Тем временем я притянул к себе свой портфель.
Теодора смотрела на огонь. Думаю, она ждала ответов на свои вопросы, и они были направлены вовсе не на неведомого автора заклинания, а на меня. Не за тем ли она рассказала мне о своем видении весны в России, чтобы услышать что-то ответное. Так называемая беседа, обмен воспоминаниями и мнениями, чтобы сложить общий портрет того, с кем завязываешь общение. Меньше всего я хотел рассказывать ей что-то о своем прошлом, впрочем, и кому бы то ни было еще, однако Рух сумела за короткое время раскрыть о себе достаточно много информации, чтобы дать мне повод заговорить в ответ. Похоже, теперь это моя обязанность.
- Разреши...? - я обернулся к своей спутнице, протянув руку к её раненному запястью. Получив разрешение, я взял её тонкую ручку в свою, осторожно разматывая ткань, налипшую от запекшейся крови. Свежей воды в нашем распоряжении не было, зато был платок. Пошел второй день как я носил в своем саквояже кое-что, как оказалось, крайне полезное. Алое яблоко, завёрнутое в белоснежный платок с привязанной к черенку запиской. Таким способом одна из моих студенток решила прибегнуть к относительно старой традиции - дарить преподавателю яблоко. Я не думаю, что она преследовала те же цели, которыми обуславливают подобный подарок своему учителю дети на этапе школьного обучения. Содержание записки только подтверждает мои догадки. Пряча яблоко в портфель, я посчитал, что крайне не вежливо будет отказываться от подобного внимания, пусть оно и было неуместным, а теперь был в некотором случае благодарен этому оказанному вниманию. Я размотал яблоко и протянул его девушке.
- Не богатый ужин... или ланч, но лучше, чем ничего. Тебе необходимо перекусить. О записке на ленточке я не позаботился, так как не видел в ней ничего, стоящего внимания, потому едва освободился от яблока, как сразу же вернулся к запястью. Сложив в четверо, а после еще в половину, я приложил платок к рваному порезу, который все еще кровоточил. Поверх него я довольно туго обвязал рану тряпицей. Словно бинтовал чье-то ранение на поле брани. Я их на своем веку повидал не мало, даже обретенный ныне облик не единожды находился на волоске от смерти. Однажды я перешагнул и этот порог, но был скорейшим образом призван обратно в этот мир. Памятью об этом теперь служили несколько затянувшихся рубцов от ранений. Однако те битвы остались позади. Здесь и сейчас я держал в своих руках хрупкую девичью руку и не мог не задаваться вопросом, почему она так откровенна со мной.
- Я удивлен твоей открытости, но тебе не стоит рассказывать о себе и своей сущности так много. Это через чур опасно и даже безрассудно. Я не заслужил твоего доверия, - я отпустил её руку - Надеюсь, твои воспоминания были о хороших днях, а не о дурных. Согласен, в той весне был свой дух и своя красота. Я тоже помню её. Только в моей памяти остались болота и трясины, которые лишь представлялись путникам плотным лиственным ковром. Воздух был густым и терпким, почти как здесь, но лес не был таким тихим. Многие находили там свое убежище, а многие встречали свою смерть. То был закономерный ход вещей, мирная жизнь, которую постоянно пытались нарушить. - мой взор устремился на её лицо, разукрашенное золотом огненного света - Я прожил не мало жизней, и забрал не мало. Я помню, что случилось с такими, как мы. Меньше всего я хотел бы, чтобы однажды кто-то нашел тебя, чтобы отобрать твои силы и твою жизнь в угоду своим желаниям. Мы получили шанс на нормальную жизнь,  и этим шансом дорожить.

Отредактировано Victor Coleman (19.06.15 10:45)

+2

14

«Заглушая шепот вдохновенных суеверий,
здравый смысл говорит нам,
что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями.
Разницы в их черноте нет никакой,
но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением,
чем в ту, к которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час».(с)
В.Набоков, «Другие Берега»

Когда нужно проанализировать, понять мотивы чьих-либо поступков, излишняя рациональность может оказаться столь же опасной, как и излишние эмоции. Факты не объяснят едва уловимую психологическую подоплёку – работа с ними напоминает работу археолога, где под слоем пыли и прочих наслоений прячется необходимый артефакт – они оперируют реальным положением дел, в то время как большинством живых существ зачастую руководят природные инстинкты, заложенные в них с рождения и так или иначе перекликающиеся с их ментальным состоянием. Эмоции же априори недостоверны своей недостоверностью – тавтология, совершенно точно определяющая всю подноготную этого явления. Но если верно ухватиться за нужное настроение, прочувствовать его – именно прочувствовать, позволяя чужому ощущению прохладным фантомом перенестись от искомого к ищущему – то тогда эмоции дополнят общую картину, привнося красок в ровное, безжизненное полотно сухих рациональных догадок.
Птица Рух умеет воспринимать чужую душу, ей доступны любые, даже самые мимолётные веяния – будь то слабости или стремления, таящиеся в глубинах чьего-то сознания – и она, полагаясь на эту свою способность, к слову, доставшуюся ей против воли природы, способна таким образом изобличить любое зло, раскрыть любой тайный умысел. А вот её спутник собирает факты. Дора внимательно присушивается к каждому слову, сказанному Виктором. Взгляд её неотступно следит за язычками пламени, жадно пожирающим узловатые ветки да скомканные страницы блокнота, но внимание женщины полностью приковано к говорящему. Он говорит о призраках, о заклятии, о целях преступника, и всё то хорошо, но зачем злоумышленнику совершать то, что он совершил? В чём его мотив? Какие чувства руководили им, когда он решил загнать двух нефилимов в объятья этого леса?
Эта сила не могла действовать наугад, – задумчиво произносит она, чуть повернув голову к своему собеседнику. – Заметь, она собрала в одном месте двух существ редкого вида. То есть, скорее всего, целью заклятия были именно нефилимы. Ты…– Дора делает небольшую паузу, пытаясь подобрать нужные слова и не выглядеть при этом слишком бестактной, – …довольно таки скрытен для того, чтобы рассказывать о себе направо и налево, так? – Получив подтверждение своим словам, она продолжает, – А я рассказала о себе тем демонам, в баре. С другой стороны, у меня не было выбора, – последняя фраза даже для неё звучит как нелепое оправдание, – Более того, они были низшей прослойкой, чьими-то мальчиками на побегушках, но…– осознав то, что ей придётся рассказать, женщина судорожно вдыхает и старается придать своему голосу как можно более спокойный тон. – Если бы кто-то могущественный спросил у них, не знают ли они нефилима, то с вероятностью в сто процентов они бы указали на агента ФБР из бара в Детройте. Наше положение не похоже на месть – демоны мстят иначе и подобные игры им ни к чему. Заклятие было направлено на меня. Я должна была оказаться здесь как часть хитроумного плана или ещё чего, но они не знали, какими способностями я обладаю, поэтому предпочли действовать издалека. Так ловят сачком бабочек. – Попытавшись отогнать от себя совершенно ненужное чувство вины – к чему оно, если уж ход событий им никак не изменить – Дора завершает свой монолог. – Могу предположить, что утром ты был в Чикаго. Если это так, то мне действительно очень жаль.
Костёр продолжает испускать равнодушное свечение, изредка вспыхивая ворохом золотистых искр, на миг загорающихся и тут же тонущих в густой ночной мгле. Дора понимает, что если бы не Виктор, не было бы этой излучины, надёжно защищающей их от сотен голодных призраков, не было бы бледного огня, согревающего теплом её лицо, и не было бы этого странного чувства, когда вера в себя вытесняется верой в кого-то другого.
И птица Рух уже почти готова убедить себя в том, что только вечное, бессмертное «я»  – надёжное и постоянное, как грубые кроны вековых деревьев, прочно въевшиеся корнями в солёную почву – способно помочь ей пережить эту ночь, как её спутник вновь совершает действие, ненавязчиво воззвавшее к той самой давно позабытой части её души.
Лёгкий кивок, и запястье женщины, наспех замотанное белым хлопковым шарфом, который, впрочем, теперь пестреет рубиновым оттенком её крови, послушно ложится в руки мистера Коулмана. Слой за слоем разматывается влажная повязка, и вот уже тяжёлая ткань падает на землю чуть поодаль от неё, обнажая свежий, с неровными краями порез. Рана несговорчиво ноет. Дора не имеет привычки жаловаться на боль – ведь выбор-то был осознанным, и агент прекрасно понимала, к чему может привести подобный шаг – а поэтому она лишь терпеливо поджимает губы, молча наблюдая за этим столь непривычным ей проявлением заботы. Обычно такие проявления сразу же отвергаются ей – забота лжёт, под дружелюбной улыбкой всё равно прячется тайный умысел, так или иначе сводящийся к не совсем искренним побуждениям – но Виктор с завидным упрямством, раз за разом разрушает устоявшиеся взгляды, и она, к своему вящему удивлению, ничуть ему не препятствует. Нет в нём той фальши, напускного пафоса или жеманного заискивания, так часто встречавшихся мудрой птице Рух на протяжении всего её жизненного пути; его внутренний мир сокрыт от её взора, но его поступки правдивей, чем что бы то ни было.
Спасибо, – тихо говорит она, беря протянутый ей фрукт. И, пока Виктор осторожно перевязывает её запястье, Дора украдкой поглядывает на небольшую записку, привязанную к черенку яблока. Совершенно невинное послание, написанное с той самой неприкрытой наивностью, присущей юным девушкам, вызывает в ней лёгкую улыбку. «Профессор Коулман» – именно так обратилась к нему незнакомка, и следовательно, он связан с преподаванием в университете – наверняка даже не догадывается о том, что хотела донести до него составительница такой записки, но вот мисс Голдберг прекрасно видит её мотивы. И для неё в них нет ничего удивительного. Приятный молодой мужчина, умный, наверняка вежливый и обходительный, непременно должен был пробуждать интерес не только у студенток, но и у женщин в целом. А то, что он не видит проявленной к нему симпатии, теперь кажется Доре чуть ли не милым.
Я помню, что случилось с такими, как мы.
Возвращение к серьёзным темам мгновенно гасит и без того едва теплившиеся нотки веселья. Рух настороженно оборачивается к своему собеседнику и внимательно смотрит на него, словно пытаясь разглядеть душу сквозь прозрачные стёкла его очков. Однако души как не было, так и нет – во всяком случае, «души» в привычном её понимании – она будто бы спрятана подальше от любопытных глаз; и попробуй, докопайся до истины, спрятанной за семью замками, в то время как перед тобой нет ни единого ключа. Что помнит он? Как удалось ему спастись от кипящей воды, лившейся на землю ровно сорок дней и сорок ночей? Дора как никто другой знает, что за этими фразами кроется великая тайна, ведь никак иначе нельзя было избежать наказания, данного их роду, и тайна эта наверняка не из приятных. Но мудрая Рух достаточно храбра для того, чтобы спросить, и достаточно сильна для того, чтобы принять ответ на свой вопрос.
Вся моя жизнь сопряжена с опасностью и безрассудством, – возражает она. – Я рассказываю тебе всё это, потому что хочу рассказать. Потому что правда – это оружие, сильное оружие в нужных руках. Однажды ты можешь воспользоваться этой правдой против меня, но то будет моим выбором, так как я позволила тебе распоряжаться ею. Почему я доверяю эту правду именно тебе? – как бы предугадывая возможный вопрос, спрашивает Дора, – Всё просто. Потому что я верю, что ты этого не сделаешь. Ты помнишь, что случилось с такими, как мы. Я тоже. И здесь я должна пооткровенничать ещё немного, – виновато улыбнувшись, она продолжает. – Я – дочь той самой женщины, имени которой вспоминать не хочу. Ты можешь знать её как праматерь. Всё мои братья и сёстры были под стать своей породе – алчные, жестокие, они не видели дальше своего носа и всегда жаждали только одного – власти. Я немного отличалась от них в силу своих способностей. И вряд ли они когда-либо считали меня своей. Когда нагрянул потоп, я нашла способ избежать его. Птица Рух, помнишь? Я бросила их всех на верную гибель, спасая себя. Это было правильным, и я об этом не сожалею. Но моя мать жива, а раз жива она, то могли остаться и другие. Подумай, что станет с предателем, если они узнают мою историю. В их жилах течёт кровь первого убийцы. В моих тоже, – её холодные ладони, повиснув в секундном замедлении, касаются рук Виктора. –  Я – чудовище, предавшее свою семью. Ты думаешь, что не заслуживаешь моих откровений. Я считаю, что не стою твоей заботы. Однако теперь ты знаешь всё. Во всяком случае, ту часть, о которой не знает никто. Но какова твоя история? Почему потоп обошёл стороной тебя? – вопрошает она, обращаясь скорее к темноте, чем к собеседнику. И темнота улыбается ей зияющей бездной, полной жутких голодных глаз.

+2

15

- Могу предположить, что утром ты был в Чикаго. Если это так, то мне действительно очень жаль. - говорит она, так, будто бы её это действительно трогает до глубины души и слова даются ей с большим трудом, чем того заслуживают.
- Я бываю в Чикаго каждое утро с понедельника по воскресенье. Твоей вины в том, что я составляю тебе компанию в этом лесу ровно столько, сколько её можно обнаружить в любом другом случайном стечении обстоятельств.
Пока я перебинтовывал её запястье, невольно ловил себя на мысли, что эта хрупкая женщина с тонкой и нежно-бархатной рукой, совершила своеобразный подвиг, разбередив свое запястье лишь для того, чтобы вытащить меня из столь привычных объятий смерти. Наверно, для нее это был серьезный шаг - отдать свою живую силу, тем более, что я лишь второй, кому посчастливилось получить такой дар во веки веков. Что же, я ценил это, как проявление воли, потому как этот поступок я мог здраво оценить только со стороны того, сколь значим он был для Теодоры.
- Однако, теперь ты знаешь всё. Во всяком случае, ту часть, о которой не знает никто. Но какова твоя история? Почему потоп обошёл стороной тебя? Теодора без стеснения раскрывает передо мной свою историю, если все сказанное ею правда, загоняя тем самым меня в угол. В разрезе этого монолога я должен дать свою часть правды в эту историю, и этого я хотел меньше всего. Ведь раскрывающий свои тайны не только передает часть груза своих секретов на чужие плечи, но и требует от него ответного шага. Таковы правила игры. Мне не привыкать хранить чужие секреты, я не боялся этой ноши, но она не представляет, чего просит. Это знание хранилось мною тысячелетиями, и я не собирался вскрывать мой личный Ящик Пандоры, лишь потому, что Теодора рассказала историю своего становления.
Проверить искренность её слов было невозможно, и я допускал такую возможность, что передо мной сидит мастерски проработанный актерский образ. Разве мог я в этом её обвинить, будь это так? Каждый из нас, дошедший до современного мира из глубокой древности, научился создавать образы, в которые начинаем верить даже мы сами. Это её право, и, в сущности, не играет существенной роли для меня.
- Потоп не обошел меня стороной. Я не пережил его. Я погиб в Битве. Стоит ли говорить ей о том, что тогда я был совсем другим? Даже не человеком, а существом иного порядка. Конечно же, нет. Теперь пришла моя очередь подбирать нужные слова. Об этом свидетельствовали паузы, которые становились длиннее и звонче. Я подхватил её почти ледяную ладонь, будто бы в задумчивости проведя по её тыльной стороне подушечкой пальца. Для чего ей нужна моя история? Чтобы понимать, на кого ей приходится рассчитывать, очевидно.
- А потом, когда Большая Вода ушла, я пробудился, оказавшись посреди песчаных дюн в этом же теле… точнее костях. До этого тела я шел очень долго, отбирая души, приобретая новый облик. Довольно сложный процесс. – линии на её мягкой ладони теснились тесьмой, как и на всех прочих руках. Никогда не верил в гадания по руке, и проводя по этим дорожкам, не искал в них смысла. Человеческие выдумки не знают границ, концентрируя накопленный опыт и память, выдавая на их основе новые «свежие» мысли. Однако эти открытия так и остаются воспоминаниями, начиненными обрядной палитрой. Сейчас моя память чертила мягкие линии древесных стволов. Она воскрешала в светлеющую улыбку украдкой, возвращала тепло и заботу рук, что я держал в далеком прошлом. Почему память так причудлива и избирательна? Даже если она смогла сохранить каждую частичку лица и привычку, возвращаясь назад, я вижу только короткий фрагмент, - необоснованный, инстинктивный – который, по какой-то причине, становится ярче даже самой долгой жизни. Эту ладонь, что спасала меня от гибели и сейчас казалась центром мира, я надеялся запомнить.
- У каждого из нас свой дар и свое проклятье. Когда мое бремя показалось мне слишком опасным, я решил избавиться от него. – пожалуй, я говорил слишком витиевато, потому что в последней попытке пытался обойти все моменты, способные навести её на мысли о моей истиной природе - В общем, я не был слепым от рождения, но сила моего взгляда способна на большое зло. Я представился тебе Кощеем, но это не единственное мое имя. Мне удалось сохранить его в памяти людей. Существо со взглядом, забирающим жизнь, с силой, уничтожающей все вокруг, стирающая войска в пепел. Вий, вот мое имя. Одно из. Но я был слеп, даже когда был зряч. Я думал о том, как обуздать эту силу, как сохранить жизни тем, кто стал мне дорог, но забыл о тех, кто был рядом со мной. Они заплатили высокую цену за то, чтобы я потерял свое зрение и приостановил свою разрушающую природу. Монстр ли я, следуя твоей философии? Не исключаю, и соглашусь, если ты повесишь на меня такое клеймо. Однако подумай, Теодора, стоит ли заслуживать прощения, чтобы перестать быть монстром? Таинство рождения сделало нас такими, это наша судьба – личная теория вероятности. Никто из живущих и существующих не имеет права обвинять нас в наших поступках и делах и, уж тем более, в таинстве рождения. Даже мы. Судьба свершит над нами суд сама. – я взял её ручку в свою и поцеловал её на манер старых традиций, стертых с лица земли всего несколько веков назад.
- Я смог ответить на твой вопрос? – я по привычке поправил очки, посчитав, что такая фраза сработает как стоп-фактор для продолжения этой щекотливой беседы. Стоило напомнить себе о том, какая сила прячется за ними, привычка приподнимать оправу повыше к переносице мгновенно проявляет себя, чего я уже почти не замечаю.

Отредактировано Victor Coleman (26.06.15 20:25)

+1

16

«A mutually-unspoken pact to ignore the worst
in one another in order to continue enjoying the best» (c)


Я не предам.
Серая сойка, неслышно взмахнув крыльями, слетает с верхушки ближайшего дерева на самые нижние его ветки, и теперь, украдкой перебирая острым клювом пух на своей спине, неотрывно смотрит на Дору взглядом своих чёрных бусинок-глаз, словно пытаясь ей что-то сказать. Но Рух всё известно и без этого. Она ведь может спастись. Всегда могла, стоило лишь призракам дать ей немного форы. Тогда стальные зубья ключей раздирали бы не запястье, вовсе нет, они бы коснулись гладкой шеи, одним точным движением высвобождая чудовище, столетиями дремавшее внутри неё. Облик птицы способен унести её к раскинувшемуся над лесом небу, на котором, безжизненно мерцая, алмазной россыпью горят звёзды. Алмазы ждут её и там, на далёком Тибете, воспетом протяжными молитвами одиноких монахов; алмазы примут её всегда, примут и никогда не осудят. Несмотря на это, ждать им придётся ещё долго.
Так как даже если зачастую спасение собственной жизни и оборачивается ценою жизни других, сегодняшний день окажется редким исключением. Потому что одно дело – предавать тех, кто с лихвой заслужил этой участи, а совсем другое – того, кто проявил участие и протянул руку помощи незнакомому существу. Черта недоверия уже пройдена, и, случись так, что инстинкты всё же подвели мудрую птицу Рух, сделав её жертвой чьей-то хитроумной шутки, она всецело примет свою ошибку. Здесь и сейчас совесть – вернее, понятие чести и благородства, за отсутствием верного воспитания со стороны семьи заложенное в Доре ею же, – требует одного – остаться. И она останется.
Холодная ладонь, удивительно неподвижная и даже обречённо-расслабленная, послушно ложится в руку Виктора. Протянутые руки – жест доверия. Можно оттолкнуть его – чуть вежливо или слишком грубо, – а можно, как сейчас, бережно касаться кожи, тонкой настолько, что через неё проступает едва заметная паутина синевато-зелёных вен, задумчиво обводя пальцами контуры извилистых линий. И за этим бесхитростным движением, смысл которого размытой тенью опечатан на меланхолично-отрешённом лице мужчины, кроется история, служащая ответом на её нелепое откровение.
Погибнуть в битве и остаться в живых. В каждом из них проклятье жизни обладает своим, свойственным только ему качеством, и, вероятно, именно из-за того, что узы жизни каким-то образом прочно сковывают сущность её спутника, он столь равнодушно относится к вероятности остаться в этом лесу навсегда. Тогда-то Теодора и понимает, что чувство, проснувшееся в ней как реакция на сказанные Виктором слова, не имеет ничего общего с ненавистью и презрением, привычно ассоциирующимися у неё с представителями своего рода. Оно близко к состраданию, но не тождественно ему: негласное и беззвучное понимание, заботливым теплом исходящее от сердца и тянущееся до самых кончиков пальцев. Справедливость обрекла их на гибель тогда, под бушующим ливнем надвигавшегося потопа, однако то было чужой справедливостью, надиктованной теми, кто не желал признавать собственных ошибок.
Наказания заслуживали и погибшие, и оставшиеся в живых; только вот если братья и сёстры видятся Рух алчными тиранами, падшими по вине дурных наклонностей и порченой крови, мистер Коулман в той или степени выглядит случайной жертвой «великого божественного плана».
Или, быть может, она обманута своей неспособностью узреть истинные мотивы?
Я не такая, как они.
Воспринимая речь Виктора как аксиому, некую правду, проверить которую не предоставляется возможным, она мысленно перекладывает услышанный рассказ в плоскость собственных суждений, отчасти не соглашаясь с мнением мужчины, но и не оспаривая его. Никто из нефилимов и в самом деле не виноват в том, что природа изволила сотворить их не по образу и подобию, а по прихоти шанса, где каждое рождение – игра наугад. Однако осознание своей истинной натуры – натуры чудовища, созданного для того, чтобы безжалостно уничтожать всё подлежащее уничтожению – избавило Рух от неизбежного становления оным.
Она сама огласила этот приговор, заковав монстра в железные цепи строгой морали и напрочь запретив себе пользоваться вечными, светлыми благами человеческого гения – будь то радость солнечного утра, ненавязчиво стучавшегося в окна в выходной день или тревожные порывы таящейся в закромах сознания души. Так, служение себе обернулось служением людям, робкой попыткой оправдать прегрешения прошлого и заслужить прощения. Прощения не кем-то, а прощения, в первую очередь, самой собой.
Стоит ли клеймить своего спутника той же печатью? Она украдкой бросает взгляд на сидящего рядом: отблески пламени, переливаясь, играют на его сосредоточенном лице. Чуть улыбнувшись себе под нос, женщина смотрит куда-то в сторону. Важно не то, что было – прошлое теперь не более чем безликий фантом, обречённый на вечное забвение – важен конечный результат. Если когда-то он, представившийся ей именем существа, призванного забирать чужие жизни, в действительности был бичом, опустошавшим всё на много миль вокруг, то усилие воли, сделанное над самим собой, гораздо ценнее деяний минувшего. Осуждать следует только тех, кто не видит разрушительной силы своей породы, и, пожалуй, себя, другие же – и отчего-то мистер Коулман единственный, кто вписывается в эту категорию – осудят себя сами, и сами же решат, как распорядиться этой жизнью.
Я не боюсь.
Сжав пальцы, она перехватывает ускользающую ладонь Виктора, словно пытаясь донести до него пришедшие ей в голову мысли, но не находя нужных слов. Любая фраза кажется лишней, неуместной, куда красноречивей выглядят тепло сплетённых рук да рдеющее пламя костра, несущие к единому уголку тёмного леса все откровения этого мира. Теодора вновь поворачивается к своему спутнику, вдумчиво обводя взглядом правильные черты его лица и как-то особенно долго вглядываясь в усталые глаза, надёжно спрятанные за прозрачными стёклами очков.
На какой-то миг все ощущения сводятся к тонкой ниточке пульса, глухо бьющей сквозь тонкую кожу сомкнутых ладоней и к мерному дыханию, становящемуся всё ближе и ближе. Аккуратно положив свободную руку на плечо мужчины, Дора осторожно касается губами его губ. Выждав пару мгновений – а не отпрянут ли? – она целует Виктора, целует с долей властности, присущей женщинам её рода; однако, пожалуй, чуть более нежно, чем любая из них. И в этом поцелуе кроется ответ на заданный ей вопрос – пусть недосказанное останется недосказанным, уступая место душевному трепету момента.

+3

17

[audio]http://pleer.com/tracks/5674218ZkZ3[/audio]
Чужая душа - потемки.
Когда своей души никогда не было, невозможно узнать, как надрывно скребется в застенках строго физичной оболочки чужая. Шепота её не разобрать, не расшифровать, даже если посвятить этому всю жизнь. Тонкий трепет - не различить, даже стократно окунаясь в его громогласное эхо; он - скорее выдумка, чем реальность. Даже не иллюзия, ведь у нее есть свои признаки существования, предпосылки к возникновению. Выдумка беспощаднее, ведь её когти скребутся только в голове своего создателя. Блеск, что я видел в Её темных, очерченных сенью густых ресниц, глазах был рожден этой выдумкой, но казался мне почти реальным. Как свет от костра, что играл солнечными искрами на тонкой линии цепочки на Её шее и озарял черты Её лица лишь с одной стороны, другая была погружена во тьму. Я знал, что ночная мгла была реальнее огня, созданного магией.
Таким был мой привычный мир, где все чуждые и необъяснимые проявления души – чувства, эмоции - становились выдумкой. Я всегда пребывал где-то рядом, позади этого пылающего костра - глядел на него со стороны, видел тех, кто посвящал ему безмятежные всполохи заливистого счастья, держась за руки. Сверкающие молодые глаза блестели в объятьях бликов ночного Купальского пламени, будто зараженные его мистическим магнетизмом. И воздух, кажется, был таким же - сырым, промозглым с пеленой вязкого веянья камышей. И ночь была такой же глубокой, темной, тяжело провалившейся сквозь широкопалые кроны деревьев. Мир был таким же, как и столетия тому назад. И глаза Её сверкают так же тепло и желанно, как и глаза тех, кого я видел в те времена, когда жизнь было другой. В них, этих глазах, всеми красками алой зари переливалась сама жизнь.
Хотел бы я понять, что движет Ею. Найти причинно-следственную связь, вывести алгоритм и понять, как в данной логической цепочке построить свои действия. Хотел бы, но открытых причин я не видел, и найти не мог.
Чужая душа все так же пряталась в сумерках, но теперь рядом с Ней я чувствовал и свою душу, скрывающуюся в тех же танцующих бликами огня потемках.
И шепот становился чуть разборчивее, - он говорил о том, как нежна Её кожа, что скользила бархатом под моим пальцами. Когда я позволял её губам целовать, и отвечал Ей без стеснения, потому что действие было единственным, на что я мог хоть как-то опираться и чем мог отвечать. Коль уж Она сделала свой выбор, у меня не было никаких причин его отвергать. Я принял его и ответил тем же, подхватив Её тонкую шею своею рукой.
Мне вспомнилось то неповторимое чувство власти над кем-то важным, которое можно так же назвать преданностью или ответственностью – зависит лишь от того, с какой стороны смотреть. Это чувство крепло вместе с тем, как надежно я вязнул в поцелуе Её мягких губ, как расслабленнее становилась её упоительно-женственное тело. Я почти не заметил, как опустил Её на прохладный травянистый ковер узкого клочка земли, на котором на довелось найти свое недолгое спасение.
И трепет, что несся по её жилам, я ощущал кончиками пальцев, когда обнимал её узкую талию. В этом силуэте тоже было свое притяжение, которое бывает у чистейшего неограненного алмаза. Он столь неожиданно становится твоим, лишь попадая в ладонь, что единственное желание - ощутить каждую его грань, чтобы убедиться в реалистичности этого великолепного порождения природы. Она была в моих руках, и я мог прижать Её к себе ближе, мог скользнуть по Её спине, очерчивая стройный девичий стан; я мог позволить себе коснуться её бедра, неспеша поднимаясь выше. Я мог, и я это делал.  Будто у нас слишком много времени для того, чтобы о нем думать, даже если его оставалось гораздо меньше прежнего - за спиной века сменялись столетиями, эпохи стирались из памяти, а новые минуты наступали все быстрее. Слишком много времени было прожило до этого момента, а все вероятные исходы дальнейших событий, в целом, ясны. Мне казалось, что в эти минуты я был оторван от времени.
Позади нас, где-то на другом конце ловушки, в которой мы оказались, что-то дрогнуло. Я понял, что тепло Её губ я должен запомнить, пока в запасе еще оставались несколько мгновений. Украдкой я смотрел на её лицо, увлеченно терзая Её губы поцелуем, и слышал, как на лесом поднимался шелест. Он надвигался издали, - угрожающий, неведомый, - пролетая над кромкой деревьев. Мне осталось несколько мгновений, чтобы еще раз взглянуть на её лицо и запомнить его именно таким блаженно-светлым, каким оно было сейчас. Над нашими головами пронеслась стая сорванных с места птиц, что еще жили в этом колодистом лесу. Словно неведомая сила спугнула их и заставила бежать прочь, пока память не сотрет остроту восприятия надвигающейся угрозы. Я обернулся в ту сторону, откуда промчались пернатые жители Аокигахары, не поднимаясь с места и, кажется, все еще приобнимая Дору.
- Вероятно, за нами пришли – проговорил я, не чувствуя за этими словами боязни и страха. Я знал, что буду делать дальше. Нам не выбраться своими силами, но не всем существам земным духи способны принести вред. В давние времена я встретил того, кто и сейчас смог бы обойти плотоядных жителей этого леса. Его я встретил очень давно, и не видел его больше срока, отмеренного земным жизням на Земле. Лишь сама смерть способна превозмочь силы, собиравшиеся здесь годами, но для её призыва потребуется забрать чью-то жизнь. Мой взор вернулся к Её лицу.
- Думаю, я знаю, кто способен помочь нам. Эти души давно потеряли свой покой, который должна приносить им смерть. Именно она и нужна здесь. Скоро все происходящее здесь подойдет к своему концу, так или иначе. Я осторожным прикосновением очертил линию Её скулы. Что же, если для её спасения потребуется пролить чью-то кровь, то это не такая уж и большая цена.
- И помни, что я все равно останусь в живых, поэтому спасай себя, Дора

Отредактировано Victor Coleman (12.07.15 10:43)

+2

18

Мягкие пальцы нежно касаются её шеи и легко скользят по тонкой холодной коже. Вздрогнув от приятного тепла, медленно закрадывающегося в каждую клеточку её тела, она чуть подаётся вперед, сладко приоткрывая рот в предвкушении ответного поцелуя. И когда их губы, согреваемые обоюдным прерывистым дыханием, вновь встречаются, она понимает, что этой реальности – реальности, которая вложена в таинство их объятий, – нужно посвятить всю себя.
Ей льстит вложенное в каждый жест неподдельное умение, искусно стушёвывающее явь в пленительную гармонию инстинктов и ощущений. Умение то не навязанное, не предсказуемое, к какому привыкла она за долгие годы своей жизни, а удивительно-решительное, заставляющее её душу тянуться к ласке, как тянется к дождю осунувшийся после знойного полудня луг. Трепетно бьётся в груди ожившее женское сердце, будто открыли ему то, что прежде было недоступным, и она, позволив себе расслабленно обмякнуть в сжимающих её ладонях, с упоением отзывается на каждое их движение.
Почти не замечая того, она запускает одной рукой в его непослушные волосы, медленно проводит от предплечья к шее другой, властно притягивая мужчину к себе и позволяя ему опустить её на твёрдую каменистую почву, поросшую мягким пружинистым мхом. Полусвет костра, испуская во тьму золотистые отблески, оттеняет её стройный силуэт, и ровное сияние падает на её безмятежное лицо, застывая, казалось бы, на самых кончиках длинных пушистых ресниц.
Тёплая ладонь уверенно скользит вниз по её спине, плавно переходя к изгибу талии и затем неторопливо опускаясь к округлому бедру. И где-то позади остаются слабое журчание студёного ручья, похожее на перезвон хрустальных колокольчиков, едва уловимый шелест листьев, волнуемых ветром, играющим в верхушках деревьев, да таинственный стрёкот жесткокрылых насекомых. Она нежно, едва касаясь, покрывает поцелуями его лицо, перехватывая собственный стон, готовый сорваться с её губ. Резкий и глубокий вдох выправляет сбившееся дыхание, а тонкие пальцы, улучив момент, закрадываются под мягкую ткань пиджака, сминая белый хлопок рубашки и ненавязчиво касаясь кожи.
В душе её разгорается живой трепет: вот он, сладостный, непреодолимый, отрывается от сердца и кровью приливает к щекам, к ладоням, к ключицам, и ей хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше – поцелуи становятся всё более требовательными, а ногти чуть ли не оцарапывают его разгорячённую спину. Она видит, как важно для него мгновение реальности, так как губы его вдумчиво впиваются в её, словно оттягивая неминуемое и стремясь насладиться последними минутами ускользающего момента.
Момент тот, подгоняемый гнетущим предчувствием угрозы, действительно близится к завершению; она улавливает это почти интуитивно, доверяясь холодку, пробежавшемуся по её спине, да смутной тревоге, упрямо терзающей её нутро. То не страх перед неизведанным, то давящее, грузное чувство надвигающейся беды, какое бывает у тех, кто находится в опасности, но не подозревает об этом. Надо бы одёрнуть своего спутника, предупредить, что сейчас не время и не место, однако ей кажется, что разумнее всего позволить тому запомнить эти минуты и вернуться в реальный мир с осознанием того, что жест его был принят, а не отвергнут.
Отчасти такое поведение кажется ей милым, даже трогательным. Ведь нельзя навязать ему хорошее отношение к себе, нельзя, взглянув в его душу, нашептать на ухо то, что желает получить она, нельзя склонить к какому-либо действию, как нельзя огранить алмаз, не зная, как переливается в нём свет. Чутьё подсказывает ей, что расположение необходимо не просто заслужить, а закрепить образом прелестной леди, отодвигая на второй план и дурную кровь, и властолюбивую натуру, скрывающуюся за ней.
Поэтому-то она и продолжает подставлять губы под его долгие поцелуи, украдкой ловя на себе беглые взгляды и не прекращая нежно его обнимать. Вскоре всколыхнутся потревоженные птицы, они, шумно разрезая крыльями ночной воздух, умчатся прочь от грозящей им опасности, оставляя этот тёмный лес в гнетущей тишине, а пока есть мгновение, и оно почти что поэтически прекрасно.

Не за нами, к нам, – чуть приподнявшись на локтях, она с долей грусти провожает взглядом несущиеся прочь птичьи стаи. – Я почти уверена, этот «кто-то» связан со злоумышленником, но не является им. – У любого существа – за редким и единственным исключением, которое сейчас продолжает над ней нависать, – есть свои склонности и слабости, которые можно обернуть себе на пользу. Вряд ли эта ночь станет ещё более безумной и сведёт её ещё с кем-то, чьи эмоции нельзя ни прочитать, ни опознать, а это значит, что и мысли незваного гостя можно направить в нужное русло. – Доверься мне, с ним можно поговорить.
А вот можно ли поговорить с тем, чьё имя, пусть и в форме лёгкого намёка, срывается с уст мужчины вслед за фразой о скором визите незнакомца или незнакомки? Она знает наверняка – можно. Однажды ей это даже удалось. Только вот сейчас ей нужна не уступка, но просьба, и просьба весомая, отягощённая грузом обстоятельств, которые никоим образом не влияют и не изменят рода деятельности того, к кому ей предлагают обратиться. В попытках скрыть своё сомнение, она заботливо отзывается на прикосновение к своему лицу, мягко проводя ладонью по его руке и мило улыбаясь.
Обойдёмся без шекспировских драм. Мы попали в этот лес вместе, вместе и выберемся отсюда, – поднявшись с земли, она усаживается рядом с мужчиной и сразу же принимается приводить того в порядок. Пальцы резво пробегаются по дужке очков, приглаживают всклокоченные волосы и расправляют складки пиджака. – Ты хочешь попросить помощи у самой смерти, и здесь я тебе не советчик, – она приобнимает его за плечи и мягко касается губами щеки. – Делай, как считаешь нужным. Я тебе верю. – Отстранившись от мужчины, она поправляет собственные выбившиеся локоны и замирает в ожидании. 

+2

19

[AVA]http://savepic.net/7438112.png[/AVA]выгляжу так
Позвольте рассказать вам притчу 1. Однажды его величество Искендер, завоевав полмира, обратился с вопросом к одному падишаху, чьё государство погрязло в разорении и опустошении. Спросил он, был ли когда-нибудь мир благоустроенным и цветущим, или же всегда царили в нём мрак и беспечность невежества? На что ответили ему, что если это тот самый вероломный мир, то никогда, ни при одном правителе не был он благоустроенным и цветущим, и народы мира никогда не знали пощады от его зол. И та таинственная ночь, что обагряла кровью растрескавшуюся землю, что несла за собою боль и слёзы убитых горем человеческих созданий, и что заносила заточенный кинжал над головою невинно осуждённых, всегда неотступно следовала за родом людским. И то было их наказанием со времён сотворения, наказанием, возложенным Адемом и Хаввой 2 на самих себя: зло никогда не отступится от них, неутомимо уничтожая всё прекрасное, что было создано их руками.
И должен ли я препятствовать этому злу?
Если мир обречён на погибель, если рано или поздно все живые создания склонят свои головы перед величием Смерти, должен ли я хоть как-то пытаться, подобно своим братьям и сёстрам, искоренить несправедливость и привнести в него божественную благодать? Я посмотрел на серебряное кольцо Всадника, лежавшее передо мною на гладкой поверхности стола, и ответ казался мне очевидным. Нет. У меня был свой долг, своё предназначение, делавшее меня не воином, но наблюдателем. Лишь изредка вмешивался я в естественный ход вещей, дабы отвести беду от самого драгоценного элемента мироздания, венца Его творения - смертных душ. Подобно зоркому глазу стража, взиравшего на спящий пролив с остроносых башен Румелихисар 3, ревностно оберегал я порученное мне, готовый в любой момент постоять за честь живых и умерших, однако никогда не видевший смысла в том, чтобы разубеждать тех, кто сделал свой выбор.
Посему весть моей падшей сестры, пришедшей сообщить мне о лесе, полном призраков, я воспринял с удивительным безразличием. Вероятно, вы спросите, с чего же я вообще стал её слушать? О, мною двигало любопытство. Говорила она недолго и вскоре поспешила избавить меня от своего общества, дабы я мог вдоволь поразмышлять над уместностью и необходимостью сей кампании. Признаться, только одно заставило меня найти карту местности, карманный фонарик и отправиться в путь: моей помощи просили вовсе не заблудшие души, а случайный знакомец из далёкого прошлого, спрятанного под сенью прохладных пещер да сгорбленных плакучих ив. Встречи с ним я не искал, однако данное когда-то слово полагалось сдержать. И я намеревался это сделать.
Лес встретил меня прозрачной темнотою кладбищенской ночи, но в ночи той не было ни покоя, ни тишины. Я чувствовал время, замершее для сотен умертвий; они оставались такими же, какими и покинули сей мир, обречённые на озлобленное существование средь этих заброшенных кущ. И даже стоя у опушки, видел я, как они - мертвенно-бледные и осунувшиеся, - тянули ко мне свои руки, и было то не руками, а костью, покрытой плесенью и чёрною землёй. Им бы бояться меня, моего образа, моего вида, да вот только за годы, проведённые здесь, утратили они всякий страх, и остатки человечности исчезли в них, как исчезает с весною чалый снег с анатолийских нагорий. Для них я был лишь тенью, погружённой в тягучие воды чернильного озера - неким напоминанием о неотвратимом, которое они могли с лёгкостью погубить в сетях своего гнева.
Мириться с подобным положением дел я не собирался, да и не хотел. Быть может, и был я бессилен там, в Аль-Араафе 4, где так же наступали болезненные деревья и так же сверкали глазницами оголодавшие лики, но здесь хозяин только я. Быть может, и способны эти души дать отпор Азраилу, однако развернуть саму Смерть не в силах никто. Они стояли перед пропастью, предвкушая падение, и сердца их бились чаще от осознания неминуемой гибели. Бес противоречия терзал скромные остатки их душ, но не понимали они, что явление моё больше схоже на проклятье, чем благословение. Ибо пространство, куда им предстоит отправиться - и я не преминул сказать об этом одной даме, облачённой в белое платье, вызвавшейся ответить на мой вопрос о местонахождении их пленника, - страшнее бессмысленной жизни и уж куда страшнее неудавшейся смерти. Плоть их уже давно поглощена землёю, однако их "я" отныне поглотится алчущей пастью Великого Ничто. И не останется после них ни дуновения, ни лоскутка платья, ни памяти. Таков закон. Мой закон.
Пошарившись в карманах, я взял в руки заветное кольцо и надел его на безымянный палец. Власть над жнецами казалась мне лишь очередной статьёй своего долга, однако я видел, что не все они принимали меня, точно так же, как я не принимал их. Для некоторых из них мои указания были подобны зёрнам, просыпанным на солончак5: прихоть придирчивого архангела, необязательная к исполнению. Пожалуй, вам не стоит знать о том, что становилось с подобными диссидентами, скажу лишь то, что они получали наказание, достойное своего непослушания. Сейчас же жнецы смиренно ожидали новых указаний, но указание было одним: отправить каждую из этих неупокоенных душ туда, где вечность склоняет голову перед страданиями отступившихся от божественного закона.
Поговорив с подчинёнными, я отправился на поиски того, кто позвал меня в это гиблое место, и вскоре, после получасовой прогулки по непролазной чаще, сумел выйти на излучину.
По привычке почтительно склонив голову в знак приветствия и, убрав в карманы и карту, и фонарик, я сделал вид, что ничуть не заинтересован в подробностях происходящего. Ведь мне каждый день приходится спасать от смертельной опасности собственного убийцу, на коленях которого, подложив руки под голову, дремлет венценосный Симург.6. Даже в голове сия мысль звучала с неприкрытым скепсисом, но этикет требовал воздержаться от любых комментариев по этому поводу, и поэтому я предпочёл обратиться к делу. Я обернулся к мужчине, задав тому пару вопросов о сути происходящего, и да, я допускал мысль о том, что мой непреклонный тон мог показаться недостаточно вежливым, однако и здесь мною руководило скорее чувство интереса, нежели что-то другое. Ведь если этот самый Симург когда-то выпросил у меня право на Османскую империю, то и сейчас он наверняка сумеет подобрать нужные слова и убедить меня в обратном, дабы потешить моё - как там называлось это чувство? - ах да, тщеславие.
К слову, всё случилось именно так, как я и ожидал. Получив от женщины пару нелестных, но весьма метких комментариев в свой адрес, я, довольно улыбнувшись, переместил пленников призрачного леса в Чикаго, где повелел тем впредь более бережно относиться к мирным дням своей жизни, которые, как мне казалось, могли вскоре подойти к концу.

КВЕСТ ЗАВЕРШЁН.

Сноски

1) Из сочинения "Книга сновидений" Вейси (1609)
2) Адам и Ева
3) Крепость, расположенная в европейской части Стамбула на берегу Босфора к северу от района Бебек. Была построена на берегу пролива по приказу Султана Мехмеда Фатиха в 1452 году и была предназначена для того, чтобы отрезать Константинополь от Чёрного моря и начать подготовку к его штурму.
4) Аль-Арааф - Чистилище
5) Поговорка, подчёркивающая тщетность усилий. Из той же области, что и семена чечевицы на пустынной почве.
6) В любом суфийском предании (а именно они ближе Азраилу по духу) Симург позиционируется как "царь птиц", т.е. негоже называть его женщиной даже если он и выглядит как таковая.

+1


Вы здесь » |Самая Сверхъестественная Ролевая Игра| » Countries & cities » Квест №107«Лес Самоубийц», Aokigahara, JP 20.07.2009


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC