FESOR
Страшно справедливый главадмин, контролирующий всех и вся.
Связь: гостевая, личные сообщения
CROWLEY
Повелитель сюжета и адепт квестоплёства.
Связь: ICQ - 612918876
MEG MASTERS
Надзиратель кодов и доставитель дизайна.
Связь: ICQ - 200987614, Skype - bullet-for-colt
FELICIA FOUX
Неординарный координатор игрового процесса.
Связь: гостевая, личные сообщения
LOUISA
Блистательный мастер игры.
Связь: Skype - koruna86
ASTAROT
Куратор квестов и составитель тем с историями штатов.
Связь: гостевая, личные сообщения

|Самая Сверхъестественная Ролевая Игра|

Объявление





События:
Спустя год после открытия Чистилища мир сотрясает новая череда катастроф. За происходящим стоят существа, многие годы проведшие за стенами Бездны. Теперь опасность угрожает не только людям, но и демонам, и даже Небесам. Спасение кроется под тоннами песка – утерянное тысячи лет назад Слово Божье поможет пролить свет на происходящее.

Основное время игры – 2011 год



EDELINE |
Эделин ненавидела, когда ее персону в какой-то момент резко выдвигали на передний план. В основном такое случалось лишь с той целью, дабы заставить девушку испытать неудобство, или же просто застыдить за отсутствие прилежности и покладистости. Но, если с первым пунктом у жестоких смертных все складывалось более чем удачно, то наличие второго все же заставляло Бархэм забыть о терпении и выпустить наружу зверя, который и без того засыпал, как казалось самой вампирше, лишь на жалкие часы, если не сказать, что и вовсе на мгновения.©
DANIELLA |
Музыка. Иногда это чувство просто не поддается описанию. Когда стоишь посреди танцпола, двигаясь в такт и забывая обо все. Одна мелодия сменяет другую, а ты совсем ничего не замечаешь. Сердце бьется так сильно, что, кажется, будто тебя накачали наркотой, но на самом деле это просто эмоции. Эмоции, которые усиливаются, когда ты танцуешь. Когда сливаешься с музыкой воедино. Ты словно попадаешь в другую вселенную, где неважно, какая у тебя профессия, статус или положение в обществе. Важен лишь ты сам. Не зря люди придают танцам такое большое значение. В нем всегда можно выразить чувства.©
CAREN
Бросив работу в Британике и начав охотиться, я в полной мере распробовала все прелести работы с мужиками: с ними можно много есть и не думать о том, что кто-то предъявит тебе за пренебрежение к фигуре, можно тупо шутить и не ощущать себя дурой, потому что мужчины чаще всего шутят ещё хуже. К тому же не обязательно было причесываться и красить лицо, чтобы сравнится или хотя бы сровняться красотой с коллегами…в основном потому, что обычно мои новые коллеги были не бриты, и спасибо, если зубы чистили чаще чем разок в неделю.©

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



the world is not enough

Сообщений 31 страница 49 из 49

1

...but it such a perfect place to start, my love

http://sf.uploads.ru/t/5HE31.gifhttp://sf.uploads.ru/t/bSHDF.gif
http://sf.uploads.ru/t/HFAM6.gifhttp://sf.uploads.ru/t/7PA3F.gif


Участники:

the Fairest and the Wisest of them all 
Naamah & Azrael
Время\место:
театр Хантингтон, Бостон, США | сентябрь 2015
Статус:
аль-тер-на-ти-ва, каммершпиле
Пролог:
Многопостовой каммершпиле, повествующий о том, какова цена спасения мира для тех, кто его разрушил. Пустой бостонский театр, освещённая софитами сцена, и двое, у которых нет ни возможности, ни желания прервать этот душераздирающий диалог
.


Правила:
1) Размер поста не должен превышать вордовского листа со стандартными настройками (шрифт - Times New Roman 12)
2) На отписывание даётся не больше одной недели.
3) Основной акцент должен быть сделан на характер персонажа, а не на обстановку.
4) Персонажи не должны использовать сверхъестественные способности или хоть как-то нарушать атмосферу каммершпиле.
5) Не допускается участие других персонажей и описания действий оных.

+2

31

"She dwells with beauty — beauty that must die..."
"Ode on Melancholy" by John Keats

Образ праматери таял на его глазах. Нет, это красивое лицо уже не хранило в себе когда-то столь дорогих его сердцу черт, но всё же хотелось остановить её, схватить за руку и уже никогда не отпускать. Наверное, подобное чувство мог испытывать человек, стоящий на краю пропасти. Ветер теребит его волосы, пробегается по ресницам, резво пересчитывает морщинки на исхудавшем лице, на миг замирает, а затем проникает в самую душу, рассыпаясь на призрачные полутона средь бесконечности её зеркальных лабиринтов. И тут становится предельно ясным выбор, который привёл отчаявшегося к этому утёсу: шаг вперёд сулит молниеносную гибель, избавление, исполнение мечт, если угодно, а шаг назад ознаменовывает прошлое, ставшее тяжким бременем для осунувшихся плеч.
Шагнуть вперёд Азраил не мог, да и что означал для него этот шаг? Быть рядом с ней? Крепко обхватить её дрожащие ладони, притянуть к себе, в искреннем жесте прижать к своей груди и прошептать, что он же обещал быть рядом. И будет, теперь уже навеки. Вдохнуть до боли знакомый запах густых каштановых волос и, чуть отстраняя женщину от себя, впиться в её губы жадным поцелуем, негласно ознаменовывающем начало новой эпохи. Эпохи, когда разрушители судеб обретут свой мир средь недосказанных слов, оборванных жизней и выгоревших дотла городов. Они ведь вполне могли ничего не делать. Остановиться на полпути, отказаться от спасения всех ради друг друга. И какая-то часть архангела, та часть, что познала человечность, жаждала именно этой участи.
Увы и ах, долг - шаг назад, - всегда был превыше всего, поэтому он не мог дать Аль-Наамат ничего, кроме леденящего душу молчания.
С тем же молчанием смотрел он и на то, как женщина заключает собственные воспоминания в массивное трёхцветное кольцо, равнодушным блеском сидевшее на её пальце. "Так и должно было быть" - вот его законное оправдание, оправдание, которое помогло Азраилу справиться с подступившим в горлу призрачным отвращением при виде чудовища, что проступило сквозь обнажённую сущность праматери. Вот, значит, кого он создал. Всепоглощающее зло, чернеющая скверна, текущая по её тонким венами и отвратительной темнотою проступающая сквозь бледную кожу - это всё он, однажды не сдержавший своего гнева и проклявший "распутную девку" на вечную жизнь. Мог ли он полагать, что она станет его погибелью? Погибелью всего рода людского? Нет, не тогда. Но архангел безусловно догадывался, что творение рук его когда-нибудь непременно даст о себе знать.
- М? - только и мог сказать Азраил, когда перед ним возникла совершенно другая женщина, - Мне от вас ничего не нужно, - ядовито бросил он, нагибаясь и хватая руками упавшее к его ногам кольцо. Металл безжизненно покоился на его ладони, но архангел смотрел на него взглядом, в котором отчётливо читалось желание защитить этот артефакт во что бы то ни стало. Там, внутри, жизнью своею обязанное, и пусть уродливое, но всецело принадлежащее только ему создание. А перед ним - безликий фантом тысячелетия назад утраченного прошлого. Свою ответственность он чувствовал только за Аль-Наамат, Ноема же, как оказалось, была архангелу совершенно неинтересна. К чему ему тщеславное избалованное дитя, возжелавшее заполучить небесное знание и бездумно отдавшееся первому из его братьев, предложившему разумную цену? Да не к чему. Бросив на шатенку полный презрения взгляд, Азраил отошёл от неё и уселся на край сцены, намереваясь как следует поразмышлять над тем, откуда же ему достать четвёртый элемент.

+2

32

That never was and never will be!
Have you no shame, don't you see me?
You know you've got everybody fooled.
"Everybody's Fool" by Evanescence

Ноема не могла сосредоточиться и обдумать хорошенько своё нынешнее состояние. Страх спустя несколько минут уже перестал сковывать мысли и тело, он превратился в назойливое насекомое, которое кружится вокруг, невидимое, но напоминающее о своём присутствии непрекращающимся жужжанием. А мысли одиноко расползались в разные стороны. Женщина хватала их одну за другой, пытаясь добиться хоть каких-то ответов на свои вопросы – полную картину ситуации она преспокойно могла бы додумать – однако, ничего путного разум предложить не мог. Голова была пуста, будто в ней побывали сборщики податей и забрали всё мало-мальски ценное. Остались лишь голые стены, и догадаться о том, что тут находилось раньше, можно было только по оставшемуся мусору да по царапинам от старой мебели на полу.
Тем временем мучитель её совершенно, кажется, забыл о ней. Шатенка, всё ещё не выпуская его из виду, оглядывалась вокруг. Это место называется «театр» и люди приходят сюда, чтобы насладиться игрой актёров, но нынче на сцене только два человека. Зачем они здесь? Почему спустя столько тысяч лет Ноема вновь стала собой? Почему в храме Мельпомены так пусто и заброшено? Опасливо оглядываясь и прижимаясь к стене, женщина зашла за кулисы. Кромешную темноту изредка освещали всполохи красного света – Ноеме понадобилась пара минут, чтобы привыкнуть к этому морганию. Когда лампа озарила пространство в очередной раз, женщина заметила невдалеке какие-то бумаги. Газетные  страницы, замечательно! Схватив несколько, шатенка вернулась на сцену и, подойдя к самому её краю, стала читать заголовки.
- «Бостон эвакуирован», «Беспорядки в Нью Йорке», «Миссисипи – река крови»… - женщина быстро пробегала глазами по строчкам. Бледное лицо её стало вовсе белым как мел. Авторы этих статей давным-давно мертвы. Сначала они пытались освещать происходящее, вселять в людей надежду, но потом прекратили – мир агонизировал, и приоритетом стала собственная жизнь и спасение близких. Но все они умерли, как умер этот театр, Бостон, да и весь материк наверняка представляет собой нынче огромный пустырь. Конец Света настал, и Ноема дожила до него. Если не хуже… Коварная память ласково соглашалась с каждым её ужасным предположением, но секреты свои хранила крепко. Женщина терялась в самых худших из выдуманных догадок. – Это ведь… я сделала? – она обратилась, наконец, к архангелу. Руки, комкающие бумагу, тряслись от страха. – Это всё… я?! – впрочем, ответ на этот вопрос ей был известен. Да. Это сделала она, точнее та, которую называют праматерью Наамой. Создание этого мерзавца. – Ну и как, ваша душенька довольна? – зло процедила Ноема. – И после этого я ещё плохая?! Это я-то заслужила проклятье? Это вы прокляты, вы и ваша неистовая ангельская гордыня! - голос сорвался до крика. – Хотели почувствовать себя самым умным? Меня судите, а самому захотелось властвовать над жизнью! Но чем это обернулось, поглядите! Достаточно потешили своё самолюбие? А теперь расплачивайтесь за это, - глаза женщины наполняются слезами бессильной ярости. – Думали, что вы достаточно мудры и сильны, чтобы всё держать под контролем? Что-то мне подсказывает, что это совсем не так. И живы вы лишь потому, что так захотела я. Знать не хочу, почему. Любуйтесь теперь на дело своих рук, Мудрейший, - она презрительно выплёвывает последнее слово и брезгливо поджимает губы. – И поделом вам. В следующий раз будете не таким спесивым, если он будет вообще, этот следующий раз. Вы и только вы будете отвечать за произошедшее. Даже если это мои руки по локоть в крови, вы в ней утонете.
Ноема тяжело дышала и красными от слёз и злости глазами буравила архангела. Она не хотела быть здесь и видеть это существо перед собой. Да, она совершила ошибку, была молодой и наглой, но никто на целом свете не должен нести подобное наказание всего лишь за то, что хочет жить. Женщина чувствовала этот тихий, едва слышный пульс умирающего мира, и всё внутри замирало от ужаса. А виновник всего был спокоен и вроде как доволен. Но ничего,  если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро.
- Я за свою жизнь поняла кое-что: смерть – это расплата, а лёгкая смерть – награда. Так вот, вам этой награды никогда не видать. Вы не смогли убить меня тогда, не смогли убить то, чем я стала. Что бы вы ни предприняли, в итоге вы будете делать неправильный выбор. И вас это в итоге погубит. Желаю, чтобы ваша смерть была долгой, мучительной и полной горького бессилия.

+2

33

"Она предстала в прежней своей красе,
Я подумал, что это последний день,
Когда она снова меня подчинила"
Яхья Кемаль, "Звук"

Говорят, что самое сложное - это хранить молчание, будучи разгневанным. Ярость впивается в грудь сотней отравленных розовых шипов, она пронзает кожу и пробирается к самому сердцу, ибо сердце - извечный источник порока и добродетели, и главное для порока - вовремя кольнуть уязвлённое самолюбие, дабы человек позабыл о всём том благе, что когда-то обитало внутри него. Ярость металась по нутру архангела словно скребущаяся мышь, она кусалась и царапалась, стремясь вырваться наружу и обрушиться на Ноему ответной речью, но Азраил знал, что от этого не будет никакого толку. Скорее наоборот - женщина будет довольствоваться оказанным ей вниманием, а кто она такая, чтобы он удостоил её такой чести?
- Знаете, - спокойно начинает Азраил, поднимаясь со своего места и оборачиваясь к шатенке, - Возможно, свою расплату я уже получил, - архангел как бы в доказательство своих слов неопределённо пожимает плечами, - Но вот вы так и не поняли самого главного, - одна рука по-прежнему крепко сжимает кольцо войны, вторая - беспардонно тычет указательным пальцем в Ноему, - Смерть - это самое одинокое из всех деяний, что могут выпасть на чью-то долю. А ваша вечная жизнь - череда неудачных смертей. Хотите обвинять кого угодно, но не себя? Не своё самолюбие? Будь по-вашему, - сквозь зубы процеживает он, резко хватая женщину за запястье и прижимая к себе. Ладонь ощущает лихорадочное биение пульса, но он сжимает её ещё сильнее, позволяя накопившейся ярости вылиться в тупую боль, - Вы пали. Но насмехаться над моими поступками я вам не позволю. Да и кто вы такая? Никто. Ваше время прошло, - мужчина поднял глаза и с ненавистью посмотрел в лицо самозванки,- Всего вам хорошего, - рука с кольцом силой надевает артефакт на палец Ноемы, а через миг сверкающий ангельский клинок наносит ей удар где-то в районе левого подреберья, - Прощайте, - оружие исчезает, обнажая глубокую сквозную рану. Придерживая слабеющее тело праматери, архангел позволяет ему обмякнуть и коснуться пола. Обречённо прикрыв свои глаза, он опускается на колени и обеими руками обхватывает дрожащие ладони умирающей. Рана кровоточит, и белая кожа их спелетённых рук мгновенно обагривается кровью.
Азраил знал, что конец близко. Тысячелетиями забирал он чужие души, - от вековых чахоточных старушек, что ждали его прихода словно второго пришествия, до недельных младенцев, уснувших в своих колыбелях, - но люди так и не научились прощать и принимать Смерть. Они боялись, проклинали его имя, а он всё так же смиренно и мочаливо сопровождал похоронные процессии, скорбным эхом проносился над кладбищами да пустырями, послушно ждал, покуда угаснет блеск в глазах обречённых. Смерть - это самое одинокое из всех деяний, а воплощение его извечно несёт сие одиночество на своих иссиня-чёрных крыльях.
Глупец, ведь посчитал он когда-то, что сумел избавиться от своего тяжкого бремени, найти того, с кем мог бы его разделить. Нет, ошибался он, и ошибка эта глухим отзвуком печали отдавалась в его сердце. Судьбы сынов израилевых были опечатаны на их душах ещё задолго до Исхода, судьба Архангела Смерти - его благославение, и его рок, - была вверена ему Творцом в день, когда лучи солнца впервые коснулись новорожденной Земли. И как посмел он думать иначе? Наама, его прекрасная Аль-Наамат - лишь иллюзия того счастья, что недоступно его роду, он создал её, и теперь заберёт её жизнь, как и следовало бы сделать много столетий назад. Но отчего же рука не заносит клинок во второй раз? Отчего обрекает женщину на нестерпимые муки, вместо того, чтобы даровать ей долгожданное избавление? О, ответ был прост. Азраилу хотелось хотя бы в этот последний миг увидеть в ней ту, что была ему дорога. Пусть они расстанутся с миром, а не с упрёком, и тогда он найдёт в себе силы продолжить свой долгий тернистный путь.

+2

34

О притязатель! Вспыхнув на мгновенье,
Сгорел ты. Где же стойкость? Где терпенье?
В единый миг ты здесь спалил крыла,
А я стою, пока сгорю дотла.
Ты лишь обжёгся. Но, огнём пылая,
Вся - с головы до ног - сгореть должна я!©

Стоило только алой тёплой крови обагрить руки и кольцо, как мерзкая скверна тонкими струйками зазмеилась обратно в тело женщины. Ноема, в глазах которой плескался ужас, завизжала, стараясь вырваться из лап смерти и стянуть с себя проклятое средоточие себя самой. Но было слишком поздно - чернота проникла в каждую её клеточку, пронзая его тысячами игл-воспоминаний. В одно мгновение перед внутренним взором праматери пронеслись бешеные кипящие волны, накрывающие селения и холмы, плодородные поля и тёмные дубравы Васана, острые, как копья воинов, скалы Спарты, её аскетичные города и молчаливые жители. Дышащее гневом лицо Менелая принёс на гребне своём новый вал воспоминаний и тут же схлынул, обнажив руины выгоревшей дотла Трои. Изгнанная память охотно возвращалась, перемешивалась с кровью, принося с собой забытые на несколько светлых минут чувства. Глаза белым саваном застилала пелена. А под ногами чернеющей бездной разрасталась боль, на дне которой легко занялся и разгорелся огонь ненависти. Пламя поднялось из очага своего и сожгло Ноему, в этот раз уже навсегда. Дикий режущий крик вырвался из её груди.
Наама жадно хватает ртом воздух, но каждый новый вздох не несёт с собой облегчения. Она приподнимает голову, чтобы посмотреть, что там такое беспощадно терзает её левый бок, и видит свободно льющуюся кровь. Видимо, Азраилу доставляет какое-то садисткое удовольствие лицезреть её страдания и отчаянные попытки спастись. Но кровотечение - это ещё полбеды, внутри нарастала страшная жгучая боль.Это кислота из пробитого клинком желудка сочится внутрь.Женщина от всей своей проклятой жестокой души возжелала, чтобы смерть от кровопотери пришла к ней раньше, чем она, обезумевшая от такой невыносимой пытки, начнёт умолять архангела о снисхождении. Вырвав скользкие багровые ладони из рук Азраила, прамать прижимает их к ране, сжимая зубы и не позволяя себе закричать.
- Вы глупец, - голос Наамы, который раньше был крепким и сильным, словно молодая река, стал сухим и ломким. Она всхлипывала и часто дышала - это мешало говорить. - Могли расквитаться раз и навсегда, но вместо этого хотите лишить меня последних остатков достоинства.
Прамать облизала бледные посиневшие губы и замолчала. Каждое слово отнимало у неё драгоценные силы, которых итак осталось критически мало. Она уже не чувствует похолодевших кончиков пальцев, да и ладони зажимают рану всё слабее. Отступать некуда, а для финального рывка женщина уже слишком обессилела.
- Вы несносны и упрямы. Вы даже не дали шанса! Ни мне, ни себе. Хотели видеть во мне только плохое и видели, мне ведь есть что продемонстрировать, - тело начинает бить слабая судорога, а в животе, под слоем кожи и мышц, уже творится ад. Наама часто дышит, от этого сознание, готовое бултыхнуться в бархатную черноту забвения, наполняется эйфорией. - Думаете, я хотела очаровать вас? Сделать из вас очередной трофей? - глаза праматери становятся влажными, она усмехается, потом делает глубокий вдох, который причиняет ей нестерпимую боль. Но снова ни крика, ни стона -  Наама даже не думает глядеть на мужчину и продолжает. - Я никогда не стремилась сделать вас своим. Я только желала быть вашей… - она всхлипывает, а по бледно-сероватым щекам катятся слёзы боли и обиды. Первые за долгие тысячи лет и самые искренние слёзы. - Уходите, берите, что хотите, и уходите! Я лучше подохну здесь в одиночестве, чем пойду с вами. Не буду смотреть на мир, в котором я вам не нужна, - женщина закрывает глаза и сосредотачивается на дыхании. Сейчас не стоит не думать о том, что жизнь, собственно, пошла адским псам под хвост. Азраил вернётся в прошлое, и, если Наама к тому времени не умрёт, то она будет убита там, в мае 2009. Но прамать не думала об этом. Она просто дышала, наслаждаясь даже болью, раздирающей тело, и слушала мощные удары своего сердца.

+2

35

"Обладая мною, ты будешь обладать всем, но жизнь твоя будет принадлежать мне.
Так угодно Богу. Желай - и желания твои будут исполнены.
Но соразмеряй свои желания со своей жизнью. Она - здесь.
При каждом желании я буду убывать, как твои дни. Хочешь владеть мною?
Бери. Бог тебя услышит. Аминь."
Оноре де Бальзак, "Шагреневая кожа"

- Я дал вам шанс, - печален был голос Азраила, печален и пуст, словно прошлогодний карнавал, утонувший в тумане промозглой серой осени, - Вы хотели, чтобы нам одним принадлежал весь мир. Но мира недостаточно, - он одёрнул свои окровавленные ладони и поднялся с колен, осматриваясь вокруг в поисках зачарованного кубка, - Нам должно было принадлежать время. И бесконечная верность, - архангел вернулся к праматери, держа в руках сиявший силою трёх ингредиентов артефакт, - Ведь стоило только чуть подождать, - край кубка коснулся щёк шатенки, и пара кристально-чистых капель упала в его таинственную глубину, - Я не оставлю вас здесь, это было бы несправедливым по отношению к вам, - четыре элемента вихрем вырвались из плена оловянных стенок сосуда и, закружившись, образовали мерцающий портал, - Можете меня ненавидеть. Решаю здесь я, - бережно обхватив женщину, он поднял её на руки и смело шагнул вперёд.

Однажды тебе было дано бессмертие. Оно ступало вместе с тобой по растрескавшейся земле, опалённой пламенем сотен тысяч войн, оно летело сквозь марокканские сумерки и багдадский рассвет, оно невесомым покрывалом ложилось тебе на плечи, согревая в ночи твоё одинокое тело и напоминая об извечном долге. Бессмертие. Благо или отсутствие жизни? Задумывался ли ты когда-нибудь над тем, что станет в конце времён? Представлял ли себе, каково это - поставить себя на место тех, чьи души забирал на протяжении всего этого времени? Хотел ли проводить дни в осознании того, что твой срок уже давно отмерен, а все эти минуты и часы лишь золотой песок, струящийся сквозь твои ладони?
Что ж, этот час настал.
Что я наделал?!
Они стояли на безлюдной стамбульской набережной* - он и праматерь, по-прежнему умиравшая у него на руках. Вокруг царила необычайная тишина: не сновали туда-сюда миллионы прохожих, продавцы симитов, прежде звучно и громогласно зазывавшие покупателей, исчезли, оставив за собою лишь загруженные товаром тележки, мечети и медресе безучастно смотрели на мир из-за пустых окон, и только изумрудно-голубые воды Золотого Рога неизменно тянули к берегу свои полупрозрачные руки, украшенные кудрявыми пенными барашками. Воздух пах солью и водорослями. Солнце светило над их головами жаром расплавленного янтаря. Ветер дул им в лицо, приумножая всё те же запахи. Было всё, но в то же время не было самого главного - людей.
Азраил медленно опустил тяжело дышавшую женщину на одну из плоских скамеек, расставленных вдоль по набережной. Обернулся, прошёл пару шагов до будки продавца нохута и облегчённо выдохнул, обнаружив рядом с ней потрёпанную деревянную трость и, схватив её, тут же вернулся назад. Прикрыв глаза, архангел занёс ладонь над раной праматери, которая вскоре послушно затянулась, окунувшись в ослепительный белый свет. Следом за долгожданным исцелением пришла и боль. Да, он знал, что сил ему хватит только на что-то одно, и что первый вариант удивительным образом исключит второй. Смерть выбрал жизнь. Но жизнь простого человека, которая теперь встретила его ноющей ногой и тяжким чувством вины, снежным комом подступавшим к горлу. Отвернувшись от шатенки, он, прихрамывая, поспешно направился прочь.
Отец, отдалившись от площади на достаточное расстояние, он встал под тенистым платаном, протянувшим свои жилистые корни почти к самой кромке воды, Неужели этого ты хотел с самого начала? Создать мир, а затем позволить его разрушить? Я подвёл тебя... даже в мыслях его голос дрожал, Прости меня. И укажи мне путь, взгляд его прошёлся по противоположной стороне залива, где жались друг к другу, словно грибы после дождя, маленькие домики с крышами из красной черепицы, Я совершил ужасную ошибку. Ужасную... мужчина сполз вниз по стволу дерева и, отбросив в сторону трость, прикрыл ладонями лицо.

Пояснение

Я решил, что они оказались на площади перед Новой Мечетью по нескольким простым причинам:
1) это бухта Золотого Рога в районе Эминёню, он более благоустроенный и симпатичный. Деревья, лавочки, все дела. Исторически там, кстати, проживали евреи.
2) на этой площади очень много птиц, поэтому появляются продавцы нохута - милые дедушки, которые за пару лир дадут вам блюдо с семечками и орехами. Собственно, поэтому я и решил, что у кого-то там должна быть трость.
3) если перейти Галатский мост, который находится в двух шагах от мечети, то можно оказаться в районе Таксим. Там достаточно много церквей и храмов, как католических, так и православных. И да, если ничего не переходить, у нас под носом Софийский Собор.

+1

36

I was looking for a breath of life
For a little touch of heavenly light
But all the choirs in my head say no
«Breath Of Life» by Florence and the Machine

Боль всё ещё здесь, лежит сверху, придавив Нааму своей огромной неповоротливой тушей, выдавливая жизнь. Она растекается по всему телу, потом вновь собирается в одной точке, как ртутный шарик свинцовой тяжести, и его сила не позволяет думать ни о чём другом, кроме как о передвижении этого шарика. Эту маленькую личную боль женщина носит в себе, плавая в огненном море боли. Его жгучие мощные волны несут тело, то опуская к кипящему дну, то поднимая на гребни, взбитые в кровавую пену. Сил на сопротивление мучительной качке уже не осталось. Нааме всё равно, что с ней станется, она только пытается удержать себя в сознании, которое с каждой секундой всё больше похоже на полупьяное забытье. Внутри становится всё легче, мысли спешно сгорают, желая покинуть бренную оболочку.
К сладковатому железному привкусу крови примешивается горечь. Жизнь можно было прожить иначе, без страха, не цепляясь за пережитое. Память - это прошлое, отжитое, окаменевшее. Кто же кладёт камень в свою постель? Память - это огонь, а вырвавшееся из под контроля пламя уничтожает всё. Был бы ещё один шанс, настоящий шанс - ясный, прочный, без вариантов - можно было бы забыть обо всём и построить жизнь новую, лучшую, правильную.
Пламенная волна снова поднимает тело куда-то вверх и резко опускает - сердце праматери испуганно замирает. Море больше не касается кожи, шарик боли внутри расплывается и исчезает. Тишина внутри сливается с тишиной снаружи. Невыносимо мучительные и долгие несколько секунд Наамы нет - она ничего не чувствует, ничего не делает, только ждёт прикосновения жизни, её дыхания на своей щеке, её звука.
Когда женщина наконец открывает глаза, она видит аквамариновое небо. Пахнувший близкой водой и солью ветер взметает впутанные волосы, холодит обнажённую кожу, которую уже начинает припекать солнце. Праматерь замирает от удовольствия, чувствуя на своём теле тёплые живительные лучи. Несколько минут она просто нежится, позволяя свету напитать себя силой. Приподнявшись, Наама с удивлением оглядывает стамбульскую площадь. Бриз усиливается, бросает волосы на лицо, наполняет воздух морской свежестью, которая теперь не благословенна, а удушлива. Женщина зовёт своего спутника, но того и след простыл. Поднявшись на ноги, она идёт к Галатскому мосту, чтобы осмотреться. Кругом стоят машины, у причалов качаются на волнах лодки и катера, но вокруг - ни души. В такую чудесную погоду город не выглядит мрачным, но он пуст внутри, и эта тишина угрожающе закрадывается в душу. Стамбул ещё излучает человеческое тепло, но он уже...мёртв?
Наама поднялась на верхний ярус моста. Золотой Рог ещё никогда не был таким красивым для неё. Вода, испещрённая волнами, больше походила на многократно смятую синюю бумагу, она гипнотизировала, заставляя облокотиться на парапет и вглядываться в её глубины, пока не закружится голова. Праматерь обессиленно вздохнула. Это всё обманчивая красота. Город пуст, и когда наступит ночь, станет невыносимо темно и одиноко. До сумерек нужно успеть отмыться от крови, найти где-нибудь чистую одежду, фонарь, может быть, и машину. А главное - отыскать бы Азраила и вытряхнуть из него душу. Оставил, опять оставил, ничего не объяснив. Заклинание не сработало - мир прежний, хоть и сохранил в себе ещё немного жизни. Наама схватилась за голову, бормоча проклятия. Это снова игры судьбы. Снова подленький шанс на что-то. От злости женщина начинает лупить руками по перилам, выкрикивая бессвязные ругательства, хватается за них, и вся усталость и разочарование летят в море жутким криком. Ветер подхватывает его и уносит прочь, оставляя праматери злое бессилие и рокочущую ярость.

+1

37

"Не существовало ни прошлого, ни будущего,
а существовала только минута,
которую предстояло прожить."
М. Салтыков-Щедрин, "Господа Головлёвы"

Долго просидел он под раскидистой чинарой. Солёный ветер унёс прочь полуденный зной, и лёгкое покрывало лавандовых сумерек опустилось на полусонную гладь Золотого Рога, убаюкивая их колыбельной, сотканной из мириадов чьих-то недосказанных слов да затерявшихся в забвении мечт. Слова и мечты тонули в объятьях изумрудных волн, медленно опускаясь на дно, прекрасные и безмолвные, словно веками погребённые под илистыми доньями сокровища османских султанов. И было тихо. Тишина стояла над водою подобно горькому року, она смотрела ему в лицо и торжественно скалила зубы. Она победила, он же проиграл. Отныне ей принадлежали невесомые тени прожитых эпох, прячущиеся за каждой стеною этого обречённого на гибель города, обречённого на гибель мира. А что осталось? Смертная жизнь, такая же холодная и безучастная, как и плоды его трудов.
Азраил убрал ладони от лица и посмотрел вокруг. Достоин ли он теперь своего имени? Противным стало оно ему. Хотелось убежать прочь, подальше от самого себя и от проснувшихся мук совести. Не это ли делало человека человеком? Совесть, похожая на голодную забитую собаку, не давала ему примирения, а лишь металась по нутру его, зубами и когтями стремясь прогрызть свой выход наружу. И он бы рад что-то сделать, но старые мосты уже сожжены, а дорога к светлому будущему пролегает над высоким скалистым обрывом, единственный путь через который - прах да предутренний туман. Нет, он останется здесь и позволит судьбе решить его участь. Или, быть может, она так и оставит его в неведении? Кому нужен одинокий скиталец, который не в силах ни оборвать свои мучения, ни принять их как данность?
Гонимый мрачными мыслями, мужчина поднялся со своего места и, опираясь о трость, направился к домам и петляющим улочкам Эминёню. Ноги вели его сами, за столетия успели они выучить каждый булыжник, каждую извилину стамбульских троп. Вот цветущий оливковый сад, разбитый по соседству со старым еврейским кладбищем, вот антикварная лавка, прежде бывшая одной из любимейших кофеен Решида-паши, а вот и старинное медресе, закрытое ещё со времён освободительной войны. Азраил остановился. Взгляд его зацепился за украшенный резным орнаментом источник. Их в бесчисленном количестве можно было обнаружить по всему Стамбулу, ибо жители "города души" всегда страдали от жары и влажности, и подобные сооружения воистину являлись оазисами долгожданной свежести. Он неспешно подошёл к роднику и повернул кран. Кристально чистая вода тут же полилась на его протянутые ладони, смывая за собою запёкшуюся кровь с лица, рук и шеи. Умывшись, он благодарно склонил голову, теперь уже зная, что следующей его остановкой будет одна из лавок египетского базара. Там мужчина раздобыл себе новую одежду, пару кусков хлеба с брынзой, и теперь сидел, размышляя, на крыльце одного из домов.
Вечерело. Призраки прошлой жизни уже не прятались по углам, а выбирались наружу вместе с наступающей прохладой. Они закрадывались к нему в душу, заглушая стенания совести и пробуждая новое чувство - страх*. Ведь он совсем один, а там, посреди пустынных площадей и закоулков таится знакомое зло. Оно отыщет его, непременно отыщет. В клочья разорвёт бьющееся человеческое сердце, будет ликовать и непременно спросит за всё то, что им довелось пережить. И будет правым, ибо виною всему только он. Азраил боязливо оглянулся - чуть поодаль, на одном из семи холмов возвышалась старинная мечеть. Она, младшая дочь порфироносной империи, молчаливо хранила своё безукоризненное величие, словно запустение не коснулось её мраморных стен. Рядом с нею покоились и почтенный Сулейман, и искусный Синан, а минареты её вот уже четыре столетия несли лучи надежды и веры обитателям Стамбула. Туда, нужно идти туда. В полубреду добрался он до ворот Сулейманийе, в полубреду поднялся по ступенькам, ведущим ко внутреннему двору. Нога болела так, как если бы в неё вонзали сотню раскалённых иголок, но он стоически переносил боль и отказывал себе в походе в аптеку, ибо лишь болью и было живо его измученное естество. Когда он снимал обувь, стоя у главного входа, ночь уже почти полностью вступила в свои права, окрашивая в серый и пёстрые арабески, и огромный мягкий ковёр, постеленный в главном зале.

Пояснение

сh-ch-сhanges
Just gonna have to be a different man

+2

38

I'll be there to break you trust
And ravage all your lust for life, my love
«My Mind's Eye» by Sirenia

Можно заставить его страдать бесконечно долго. С чудовищной силой впиваться пальцами в кожу и голыми руками отрывать куски мяса, наслаждаясь дикими воплями и плеском крови, льющейся на мраморный пол. Или задушить его не мараясь. А что, тоже вполне дельная мысль. Разъярённой эринией гнать его подальше от знакомых мест, не давая отдохнуть, а потом одним сухим щелчком свернуть шею. Но нет, это всё слишком просто, хоть и приятно. Стоящая месть требует времени, тщательной подготовки и выдержки. Только терпение и время превратит кровь обидчика в божественный напиток, который утолит жажду, неистово скребущую горло праматери. Да, надо схватить его и посадить в какой-нибудь подвал, кормить и ждать, когда тоска и несвобода вытянут из его чахлой груди жалкие зародыши жизни. Она будет приходить каждый день и любоваться его медленным умиранием. Как он там говорил? Да-да, именно так. Последним, что он увидит, будет её лицо. Что она испытает, когда блеск померкнет в его глазах, а жизнь покинет бренное тело? Наслаждение. Удовлетворение. Может быть даже стоит отступить от правил и съесть самое вкусное…
Да кого ж ты обманываешь. Хотела бы расправы - давно б лакала кровь архангела с пола. А так - это только слова, призванные потешить чудовище, которые яростно мечется в клетке твоего тела и рвёт изнутри когтями. И если ты ждала решающего момента для мести, то он уже упущен. По своей воле или по нерешительности - покажет время.
Наама поднимается на ноги и последний раз смотрит на воды Босфора, потемневшие под вечерним небом. Тёплое дыхание моря ласково обволакивает уставшее тело. Женщина подставляет лицо заходящему солнцу, которое уже не согревает, а только золотит всё, до чего дотянутся лучи. Оно вселяет в неё надежду - будет новый день, другой, лучший, принадлежащий ей одной. Только одну ночь пережить - и весь мир побеждённым рухнет у ног.
Праматерь отправилась в сторону Новой мечети. В мыслях она держала небольшой список самого необходимого, что может понадобиться первые пару-тройку дней. Ориентировалась она в городе недостаточно хорошо, чтобы знать наверняка, где можно достать ту или иную нужную вещь, поэтому решила начать свои поиски с Египетского рынка, который был совсем рядом. В одном из магазинчиков женщина отыскала вместительную сумку и фонарь, в подсобке другого - верёвка и аптечка. С едой на рынке сладостей и специй тоже было нетуго. Нашлась и одежда, а нож прекрасно заменил острый турецкий кинжал. Наама уже собиралась покинуть рынок, когда её взгляд остановился на витрине с кольцами. Она разбила стекло и забрала перстенёк с бирюзой- просто так, на удачу.
Время было около двух часов ночи, когда праматерь оказалась перед мечетью Сулеймание. Совсем не архитектурные красоты привели её сюда, а человек - да, теперь уже внезапно смертный и хрупкий человек был целью визита. Долгие блуждания по кривым улочкам наконец увенчались успехом. Наама - уже отмывшаяся от крови, но всё ещё преисполненная гнева - закрыла волосы чёрным шелковым палантином, набросив свободный край на плечи, и опустила ногу на первую ступеньку. Мрамор под сандалией хрустнул, тут же в стороны побежали трещинки. Женщина сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, а потом взмахнула обеими руками, разом раскрыв все двери в здании, предупредив таким образом о своём присутствии.
- АЗРАИЛ! - она влетела внутрь чёрной бурей, на бледном лице серые глаза горели злобой. - Заждались небось, Мудрейший? - Наама бросает свою сумку на пол и достаёт из ножен кинжал. Лязг металла приятно ложиться на натянутые нервы. - Пришло время заплатить за свои слова, - взмах свободной руки отбрасывает мужчину к противоположной стене. - Последний человек, смерть которого поставит Создателю шах и мат. Забавно, что это именно вы, - женщина делает несколько шагов вперёд. Нахальная улыбка не сходит с её лица. - Я же говорила, что всегда побеждаю. Вот он - мой момент торжества! - она разводит руки в стороны, давая чувствам овладеть всем её существом. Это действительно момент, когда она вершит судьбу мира. От неё теперь зависит всё. Это ли не истинная власть? - Благодарю вас, Азраил, - она ласково улыбается ему и поднимает руку с кинжалом. - Вас ожидает лучшая в мире награда.

+2

39

"Человек может всю жизнь прожить в одиночестве. А что, может!
Но всё-таки, кто-то ему нужен, кто бы его зарыл,
хотя могилу он себе может выкопать сам."
Дж.Джойс, "Уилисс"

Дыши. Ты добрался до тихого места, нашёл приют средь белокаменных стен и высокого, расписанного замысловатой вязью купола, зажёг пару ламп, а теперь сидишь на полу, бесцельно глядя в одну точку, словно надеешься, что ответы на заданные вопросы придут к себе сами. Такого не бывает. Подними голову. Посмотри на меня. Поговори со мной. Кто я? Неверный вопрос. Кто ты - вот что важно. Вспомни. Вспомни, кем ты был. Вспомни, кем называли тебя люди. Смертью? Смерть - это нечто больше, чем умирание. Смерть продолжает путь, она открывает перед душою новые двери, прежде бывшие ей недоступными; она хранит людскую память - память о величии столетий, о великолепных королевских залах да о пропахших порохом полей брани; она приносит с собою долгожданный покой, вдохновлённый снами белоснежных горных вершин, журчащих прохладой родников и расцветших майским утром цветков миндального дерева. Для кого-то Смерть является надеждой, для кого-то - проклятьем, но один её лик един для всех. Смерть - это время. В руках её не источающий яд кинжал, вовсе нет, а песочные часы, каждая песчинка которых - чья-то прожитая жизнь. И покуда ты был её воплощением, то в твоём распоряжении были часы и минуты минувших тысячелетий, они покорно склоняли перед тобою свои седые головы и уходили, укутавшись в ветхие балахоны из грубой саржи.
Не бойся. Ты весь дрожишь. Не отводи глаз. Протяни ко мне свою руку. Страх - это не выход. Ты утратил своё бессмертие, но не утратил своего блестящего ума, всегда делавшего тебя другим. Прошлое, безусловно, имеет значение. Не забывай его, ибо в нём, словно хрупкие крылья неосторожного насекомого в капле янтаря, застыла твоя история со всеми её взлётами и падениями. Ты не изменишь того, что было, однако сейчас нужно заложить краеугольный камень лет грядущих. Нет, не перебивай. Убить себя ты не можешь, а я - всего лишь очередное воплощение. Их было множество, не так ли? Они все пахли гвоздикой и корицей, шелестели невесомыми складками длинных юбок, распускали медные волосы, окуная их в огненные лучи рассвета, и пели - о, как они пели - меланхолично-тягостные песни, призванные восхвалять и возносить ценность человеческой жизни. Воплощений больше нет. Я - последнее. И после меня не будет никого. После тебя тоже. Мир погрузится в вечную тишину. Ты знаешь, что останется. Ты виноват. Я чувствую твоё смирение. Думай. Не торопись. Я посижу с тобою до утра.
Кто ты?
Он мотнул головой и попытался привести мысли в порядок. Чёрный чаршаф, чёрное платье и эти глаза... Глаза были знакомыми. Пронзительные, холодные, они словно видели насквозь его притихшую душу, покрытую толстым слоем страха и былых воспоминаний. Теперь он понимал всю тяжесть одиночества. Не того одиночества, бывшего столь популярным среди людей, склонных к самобичеванию, а одиночества истинного, несшего за собою отчуждение и тьму. Быть может, это его судьба? План, с самого начала подготовленный Отцом? Смерть должен увидеть закат времён, дабы осознать важность своей миссии и... её бессмысленность? Нет. Пусть он и лишился всего, но данного ему предназначения под вопрос не поставит. Действительно, к чему страх? Смирение - вот ответ. Не нужны ни совесть, ни боль, и только принятие поможет ему пройти этот путь до конца. Каким бы тот ни был. Незнакомка в чаршафе знает ответ. Азраил оборачивается к ней, резким движением руки срывает с лица покрывало и непонимающе пятится назад. Ах, ведь он знал...
- Хорошо, - покорно отвечает он, чувствуя, как спиною его прижимают к холодной мраморной стене мечети, - Вы победили, - Возразить ей? Не лучший способ остаться в живых. Но неизвестность его больше не пугает. Праматерь сделает то, что сделает, а разубеждать её уже не осталось никаких сил, - Убейте меня. Но не здесь, - он поднимает голову и невозмутимо смотрит на собеседницу, как если бы они собирались выпить чашку чая на берегу Босфора, а не покончить раз и навсегда с историей человечества.

Отредактировано Azrael (07.02.15 02:55)

+3

40

How do we tell apart the time to leave from the time to wait?
What does tomorrow want from me?
What does it matter what I see
If it can't be my design
Tell me where do we draw the line...
«Where Do We Draw the Line» by Poets Of The Fall

- С чего бы мне, милейший Азраил, - приторная снисходительная улыбка превращается в злой оскал, - идти вам на уступки? Вы и ваша жизнь мои теперь. И я буду делать с вами всё, что мне вздумается, - чудовище снова прячется за маску Прекраснейшей; она лукаво улыбается, опуская глаза долу. - Потому что я могу.
Убей, убей, убей его. Пальцы, обхватывающие рукоять оружия, побелели, вены на лбу вздулись от напряжения. Кровь стучит в ушах. Яростная песня пронизывает тело женщины, проникая всё глубже с каждым ударом сердца. На рассудок будто набросили кусок плотной материи - чтобы не смог остановить очередную бестолковую расправу. Ну же, взмахни кинжалом и вспори ему глотку. Пусть кровь бежит на белую рубашку. Тебе станет легче. Месть свершится. Поймай его последний вздох губами и уходи. Ты победила. Убей, убей, убей.
То, что триумф выйдет весьма сомнительным, жаждущую убийства часть Наамы не беспокоит. Никто, кроме неё не способен оценить средства достижения цели, а она брезгливостью не отличается. Неважно, что помогло достичь успеха, имеет значение лишь его наличие. Так убей его. Но вместо того, чтобы ударить, праматерь резко опускает руку и кладёт кинжал обратно в ножны. Она облегчённо выдыхает. Не будет пирровой победы.
- Вы теперь человек и эта жизнь принадлежит вам. Не тратьте её на сожаления о прошлом, - взмахнув рукой, Наама освобождает мужчину. - Мне нужна ваша помощь, Азраил. Поднимайтесь и следуйте за мной, - женщина неловко пожимает плечами, глядя на прихрамывающего собеседника. - Айя-Софья вроде бы недалеко? Если не будем делать лишних остановок, к полудню всё будет кончено.
Женщина выходит из мечети, стягивает шёлк с плеч и оглядывается вокруг, прислушиваясь к новому миру. Ветер приносит только шипящий плеск воды и шелест листвы. Привычный голос ночного города затих, сгинул вместе с человечеством. Теперь её это не радует - нечем отвлечь мысли. Убийство последнего человека не было бы ни отмщением, ни торжеством справедливости. Только кровопролитием. Разве не хватило шести лет непрекращающейся бойни, чтобы утолить эту мерзкую необходимость? Оставшись одна, Наама ничего никому не докажет, а только погубит себя. Как победить того, кто не хочет играть по твоим правилам? Сыграй так, как требует он. Восемь тысяч лет односторонней вражды наконец закончатся, когда дочь Ламеха признает, что прав Создатель. Ей было отказано в возможности дать жизнь, плод её чрева был проклят и обречён на гибель, но теперь у них троих нет выхода. Она была праматерью, таковой и останется. Только уже не ненавистной, а благословенной. Наама улыбается своим мыслям, берёт Азраила под руку, и они идут в сторону собора Святой Софии, который по дороговизне своей будто бы превзошёл Иерусалимский Храм Соломона.
Айя-Софья за свою долгую историю успела побывать и жемчужиной православия, и мечетью османов, и музеем. Именно исключительная священность этого места и привела сюда праматерь. Ступив под своды храма, женщина почувствовала себя неуютно, но виду не подала.
- Нужно всё приготовить. Я нарисую ключ Соломона, - она непроизвольно закатывает глаза и пренебрежительно фыркает, но потом берёт себя в руки. - Будем надеяться, на меня он тоже действует. И символы, которые не позволят мне вырваться. А вы пока приготовьтесь, очиститесь от грехов. У вас наверняка есть пара секретиков, - Наама язвительно улыбается и скрывается в темноте, прихватив фонарь.

+3

41

"Истинное призвание каждого состоит только в одном – прийти к самому себе."
Г.Гессе, "Демиан"

«- Отец?»* - я опускаюсь на колени рядом с массивным алтарём Софийского Собора и возвожу глаза к куполу. Сквозь полутьму ловлю на себе взгляды стеклянных мозаик - Мария, новорожденный Иисус, архангел Гавриил. Горькая боль утраты небрежно колет мою душу, словно напоминая мне о том, чего я лишился. Да, отныне я принадлежу другому миру. Имя Азраила, быть может, и запечатлено на страницах Священных Писаний, но того Азраила больше нет. Есть я. Но это сейчас неважно. Неважно всё, есть лишь дело, которое мне нужно завершить. «-Я...я не знаю, что нужно говорить. Однажды Ты создал меня херувимом - одним из множества воинов, призванных хранить и защищать Твои творения. Спустя какое-то время сын Твой из безымянного ангела превратился в архангела Смерти и первым получил тот дар, который прежде назывался "свободой выбора". На то была Твоя воля, и я не противился ей. Но обернулся ли дар этот благом? Вот какой вопрос я задавал себе на протяжении последних тысячелетий. Много воды утекло с тех пор, и сейчас настало время поведать тебе о тайнах, которые я надеялся облечь в вековой саркофаг молчания».
«- Впервые я ослушался Тебя, прокляв женщину под громовыми раскатами надвигающегося Потопа. Обуздай я свой гнев, возможно, всё сложилось бы иначе, но я предпочёл дать ему волю и он, сорвавшись с моих губ, обратил простую смертную в алчного демона вечной жизни. Отчасти я надеялся, что сей поступок отрезвит её, как отрезвляет утопающего резкая прохлада водной глади, но ожидания мои оказались тщетными. Я создал монстра, и я оказался виноватым в его деяниях. Даже несмотря на то, что я пообещал себе остановить её, этого так никогда и не случилось, ибо спустя некоторое время судьба преподнесла мне новый сюрприз. Я оказался пленником Тенгри и был вынужден провести долгие тысячи лет в подземной тюрьме под именем бога смерти Эрлика. Стоит ли мне говорить о том, сколько бед произошло в моё отсутствие? Это сердце до сих пор обливается кровью при мысли о напрасно загубленных душах, которых я не сумел спасти и сберечь. Лишь однажды удалось мне покинуть  языческие чертоги, но и воспоминания о том дне пробуждают во мне ни что иное как стыд. Разделив ложе с фессалийской ведьмой, я вновь пошёл наперекор своему естеству, перечеркнул всё, для чего был создан. Но был ли у меня выбор? Разумеется, был, но я предпочёл лёгкий путь трудному».
«- Освободившись из своего заточения, я постарался вести предписанный мне образ жизни, но вновь оступился на заре двадцать первого столетия, когда спас от ужасной судьбы свою дорогую Майру. По праву ангельского долга я должен быть отдать её на растерзание серафимам, но разве можно винить дитя в том, что оно невиннейшим образом возжелало иной жизни? Сострадание, проснувшееся в глубинах моей сущности, отравляло данную Тобою благодать и, единожды ошибившись, я продолжал ошибаться вновь и вновь. Посмотри, к чему я пришёл. Мир, пустой мир без единой надежды на возрождение,» - я украдкой вглядываюсь в чернеющие чертоги Собора, стремясь в полумраке разглядеть очертания своей спутницы, «- Отец, я согрешил. Отвернувшись от лика Твоего, я нашёл усладу в лике ином. И лик тот оказался моей погибелью. Я никогда не должен быть вставать на этот путь, но прошлого уже не воротишь, и всё, что у меня осталось - бескрайнее раскаяние, раскалённым железом выжигающее мою душу. Простишь ли ты меня? Поймёшь ли? Или всё это задумано Тобою? Последняя смерть как колыбель новой жизни?» - я вздыхаю и поднимаюсь с колен, «- Прости меня, Отец. Что бы ни было, прости».
Тихо подхожу к праматери и, выудив из сумки кусок бечёвки, указываю ей на стул. Таков порядок: демон будет сопротивляться до последнего, а я должен приложить все усилия к тому, чтобы довести ритуал до конца. Теперь-то я окончательно уверен в правильности принятого решения. Пусть мы и потеряли всё, что у нас было, всегда есть шанс начать заново. И я воспользуюсь им. Убедившись в том, что всё символы расчерчены правильно, а верёвка плотно сковывает запястья женщины, я беру в руки шприц и, закатав левый рукав, протыкаю иголкой вену и набираю первую порцию крови:
- Вы готовы?

*

Дабы жирный текст не портил вид поста, я решил его убрать. Прямая речь в кавычках.

+3

42

I'm gonna be released from behind these lines
And I don't care whether I live or die.
And I'm losing blood, I'm gonna leave my bones
And I don't want your heart it leaves me cold.
«Leave My Body» by Florence And The Machine

- Азраил, - Наама находит в себе силы отвести взгляд от шприца в руке мужчины и посмотреть ему в глаза, - что бы я ни говорила, не верьте. Не буду лгать – я не хочу расставаться со своими силами и попытаюсь вас остановить. Какими бы ужасными ни были мои слова, продолжайте, - женщина судорожно вздыхает и подставляет шею. Она едва успевает зажмуриться, когда игла входит в кожу.
Каждая новая порция крови кислотой разливается по венам и впитывается в плоть. Нааме уже жарко, она тяжело дышит и будто бы пытается устроиться поудобнее, но кто в это теперь поверит? Она хочет освободить руки, чтобы сопротивляться. Всё её смирение с легким шипением растворяется в новой крови, остаются только демонические инстинкты. Через несколько часов наступил рассвет, и Азраил сделал новый укол. Женщина будто очнулась от забытья и исступленно забилась на стуле, безуспешно пытаясь разорвать свои путы.
- Знаете, о ком я сейчас думаю? О Майре, - праматерь вздохнула и поняла голову. – Хватило вам духу признаться, кем она была? Я была так увлечена уничтожением всего, что вам дорого, и не обратила внимания на то, как она погибла. Вот досада, - красивые губы на секунду изобразили что-то сочувственное, но потом складываются в язвительную усмешку. - Я представляю, как она мучилась перед смертью, отчаянно звала на помощь. Но ваши мучения с этим не сравнятся. Наслаждаюсь, когда думаю о том, что всё то время, что вам осталось, вы будете сожалеть о содеянном, обо всех, кого потеряли. Точнее, бросили. Вы мудры, но чтобы побороть меня, мудрости маловато. Да и ваша забавная самонадеянность сыграла мне на руку, – Наама злорадно посмеивается, но то и дело поглядывает на шприц. - Вы проиграли даже не в тот день, когда взяли кольцо, нет! А восемь тысяч лет назад, когда первый раз нарушили закон лишь для того, чтобы удовлетворить себя. Что вы ощутили? Удовлетворение. Удовольствие! Вы запятнали себя, и мне нужно было только подыгрывать вам, делать вид, что это вы вершите мою судьбу! Мужчина должен чувствовать себя хозяином положения, - женщина щёлкнула языком и торжествующе улыбнулась. Теперь он человек, и эти слова будут разъедать его до конца жизни – люди ведь так любят цепляться за прошлое. – Я была терпелива, потому что знала – так или иначе малах ха-мавет даст мне всё, чего я хочу. Вы не стали исключением из моего правила. Я спустила своих псов с цепи и ждала, когда они не оставят от мира ничего, а вы возьмёте вину на себя. Потому что вы хотите думать, что вы мной управляете, вы хотите думать, что могли меня контролировать. Но поводок был на вашей шее, а не на моей, - злой хохот летит к куполу собора.
Самонадеянный ангелок думал победить госпожу всех господ в игре, которая ведётся на её поле и по её правилам. Идиот. Это битва с предрешённым исходом. Той, кому известен секрет любви, подвластно любое сердце, даже это. Каким бы неприступным оно ни казалось. Праматерь Наама без удержу смеётся, пока не заходится в кашле.
- Я отняла тысячи жизней и не жалею об этом. Вы ведь выписали мне индульгенцию и взяли на себя мои грехи. И те, которые я совершу, тоже возьмёте, не так ли? – наигранная невинная улыбка озаряет лицо чудовища. – Даже если вы излечите меня, ничего не изменится. У меня будет власть, которую непременно использую. Вы уже думали о том, что мы будем вместе? Что я буду рожать вам детей? И когда вы умрёте, на этой земле не останется ни одного божьего творения. Только дети, мать которых – Ноема, дочь Ламеха и Циллы, прекраснейшая из жён. Никого, кроме них. Шах и мат Создателю, Мудрейший. Вы принесёте мне победу на блюдечке, и мысль эта будет отравлять вам все прожитые годы. Зачем мне убивать вас, если можно всю жизнь любоваться вашими страданиями? «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». А я буду жить, - торжествующе ухмыльнувшись, праматерь откидывается на стуле. На её лице то и дело проскальзывает то брезгливость, то надменность. Но глаза она прячет, чтобы не выдать животного страха. Чудовище мечется, чувствуя нутром скорую гибель. Оно молчит о боли, нарастающей внутри, используя её для своего гнева как быстро схватываемый пламенем хворост.

+2

43

“But the Hebrew word, the word timshel—‘Thou mayest’— that gives a choice.
It might be the most important word in the world.
That says the way is open. That throws it right back on a man.
For if ‘Thou mayest’—it is also true that ‘Thou mayest not.”
John Steinbeck, East of Eden*

Ты слишком долго решал, кому жить, а кому умереть. Всё имеет свой конец. Могучие горы однажды прогнутся под грузом лет, искрошатся в пыль, позволяя своим каменным телам обратиться в прах да золотистый песок; песок, переливающийся всеми оттенками бриллиантов, словно тайное сокровище длинноволосой морской девы, покроет илистое морское дно; дно зарастёт густыми водорослями, оденется в строгое платье, сотканное из мертвенно-безжизненных килей потонувших кораблей, и всё будет забыто. Как будет забыт и тот архангел, дерзнувший пойти против слова своего Отца, а затем превративший мир в пустынное и безмолвное кладбище, лишённое живительного тепла человеческой души.
Ты остался один. Один наедине со своим страхом. Будь храбрым, со всем остальным ты уже смирился. Неужто она скажет тебе что-то, прежде неведомое тебе? Всеведущий. Всемогущий. Гнев срывается с её губ и устремляется к твоему лицу подобно хлёсткой пощёчине. Ты хмуришься, но не отводишь глаз от своей пленницы. Но это сложно. Сложно теперь стало скрывать свои чувства. Отвращение склизкой гусеницей подбирается к твоему горлу, стоит тебе лишь ненароком коснуться бархатной кожи сидящего перед тобою чудовища. Силой заставляешь себя вонзить острую игру в её шею и впрыснуть очередную порцию крови. А кто вообще сказал тебе, что лечение сработает? Быть может, она так и останется демоном, ибо за восемь тысяч лет пламя, терзавшее душу осиротевшей матери, выжгло последние крупицы добродетели? Быть может, нет в ней раскаяния, а есть лишь слепое торжество, подобное тому торжеству, коим был охвачен венценосный император, свысока взиравший на горящий Рим? Или же наоборот - она умрёт, так и не сумев осознать пройденный собою путь. Тогда-то ты на самом деле останешься в полном одиночестве. Только ты и тяжело дышащий Стамбул, предвкушающий конец времён.
Ты ведь понимаешь, о чём я? Помнишь, что говорили о Творце люди? Что он прощает. Что он даёт второй шанс даже тем, кто его не заслуживает. Не так важно то, что ты сделал, важно то, к чему ты пришёл в итоге. Твой личный выбор. Не воспитание закладывает в человеке семена порока, и даже не кровь, текущая в его жилах. Святым или грешником человека делает только человек. Только он сам, и никто другой, решает, чью сторону хочет принять. В этом всё благо и проклятье людского рода. Ты ещё поймёшь. Душа твоя теперь чище слёз младенца, но душа праматери пронизана чернотою её деяний. У тебя есть шанс. Не слушай. Отойди за массивные колонны Собора, переведи дух, но будь осторожен: зло не дремлет и, коли допустишь ты ошибку, то уже не сумеешь её исправить. Не смотри на неё, ибо взглянув, увидишь на бледном лице то самозабвенное торжество, всегда бывшее тебе столь противным. Просто продолжай. Скоро всё закончится, и горечь, скопившаяся в твоём сердце, постепенно растворится в сиянии нового дня.
- Ваши слова - всего лишь слова, - Азраил поворачивается к праматери, берёт в руки острый кинжал и проводит им по своей ладони, аккуратно разрезая кожу, - Мне не к чему оглядываться на прошлое, - он смотрит, как сквозь порез проступают алые капли - последнее, что отделает демона от жизни простого смертного, - Сейчас ваш черёд, - мужчина откладывает нож в сторону и подходит к праматери, произнося вслух заветное заклинание, - Скоро всё будет хорошо, - с этими словами он с силой прижимает порезанную ладонь к губам женщины и какое-то время не отпускает её, с тревогой ожидая результата.

*

В романе у глав.героя Адама есть два сына - Аарон и Кэйлеб, аллюзия на библейских Каина и Авеля. Аарон погибает на войне, а Кэйлеб остаётся жив благодаря тому, что от природы обладает более сильной и тёмной натурой. В конце произведения умирающий отец прощает своего сына и благословляет его словом "тимшел", а вот дальше английский оригинал скажет всё за меня: This implies Caleb may overcome his evil nature because of the "mark" put upon him by God.

Отредактировано Azrael (04.05.15 17:41)

+2

44

- У вас ничего не будет хорошо, - сквозь злой оскал раздаётся уже не человеческий голос  - рычание! - И я позабочусь об этом!
Капли крови, коснувшиеся губ и языка, жгут внутренности как раскалённая лава. И снова эта страшная боль льётся и льётся, как из сошедшего с ума рога изобилия на несчастное тело. Сил терпеть её больше нет, поэтому Наама послушно соскальзывает вниз, на дно чёрного мешка. Тот мгновенно затягивается, оставляя свою пленницу в темноте.
Вот и всё? Это и есть смерть? Пустота, ничто? Паника подступает всё ближе, готовая разодрать тебя изнутри. Вся твоя жизнь была побегом от смерти. Или ты старалась догнать её, но подчинить себе? Ну, в каком-то смысле у тебя это получилось… Знаю-знаю, не время для шуток. Теперь тебе по-настоящему страшно, одной, в этой темноте. Ладони нащупывают пол вокруг, но шевельнуться, чтобы найти отсюда выход, не даёт ужас, восставший после восьми тысяч лет сна. Это не непроглядный бесконечный молочный туман Чистилища, в котором ты всё никак не могла найти что-то. Не многоточие, но точка твоего существования.
Или всё-таки нет?
Неожиданно мощный поток тёплой крови падает на женщину и придавливает её к полу, растекаясь вокруг, распространяя смрад. Наама отплёвывается и вглядывается в темноту сквозь кровавую пелену, застилающую глаза. Там, во мраке появляются блестки золотистого света. Всем своим существом она инстинктивно тянется к этому сиянию и вскоре различает в нём очертания женской фигуры. Наама видит саму себя, окутанную будто бы солнечным светом золотых одежд. Другая Наама сама подходит к ней и с мягкой ласковой полной яда улыбкой смотрит на распластавшегося у ног двойника, который  хватается за край её искрящегося платья. Звон её бессчётных браслетов и украшений гремит в ушах, отдаваясь эхом, -  она опускается рядом. Женщины смотрят друг другу в глаза. Монстр, облачённый в роскошные ткани кривит губы в коронной усмешке.
Ты не можешь выжить без неё. Здесь должен быть вопрос, правда? Или я снова переоцениваю тебя и твои силы? Первая и главная победа – это победа над самим собой. Чтобы отрастить новый панцирь, нужно сбросить старый, тот, что мешает жить и давит своим весом на спину. Ты слишком долго кормила своего монстра, чтобы он просто так оставил тебя.
Ещё одна маленькая смерть на пути к победе. Последняя ли?
Наама хватает чудовище и бросает в кровь, наваливаясь сверху, чтобы оно не подняло головы и захлебнулось наконец-то раз и навсегда. Наверху кто-то развязывает этот проклятый мешок темноты, и свет вспыхивает, ослепляя.
- Развяжите меня! - женщина приходит в себя и начинает вырываться. - Развяжите же, ну! Быстрее! – Наама сбрасывает верёвки и вскакивает как ошпаренная. – Мне кажется, вам удалось, - сердце стучит как ошалелое, готово выпрыгнуть из груди и биться уже на мраморном полу собора. Наама на несколько секунд берёт себя в руки и взмахивает рукой в сторону Азраила. Ничего. Несколько часов назад этот жест прибил его к стене мечети, а нынче мужчина и не шелохнулся. Женщина удивлённо разглядывает его, будто видит его впервые.  – Действительно, получилось… - она прижимает руки к груди и отворачивается. Её переполняют чувства, их слишком много для той, кто привык испытывать только ярость и удовлетворение. Тело вздрагивает от перенапряжения и усталости, ноги еле держат. Сложив в сумку пожитки, Наама поворачивается к Азраилу. – Что-то я не замечаю радости на вашем лице, - взгляд по привычке надменный, но в глазах больше не таится мстительная животная злоба. Пустота внутри даже мешает дышать, эмоции кружатся в пустоте, пытаясь встать на положенное им место. - И вы слишком бледны, Мудрейший. Нам обоим не мешало бы отдохнуть. Вам особенно, возраст и всё такое… Идёмте, нужно найти какое-нибудь удобное местечко.
За дверями храма господствует день, и яркое солнце заливается в каждый уголок этого мира. Наама раскидывает руки в стороны и вдыхает полной грудью. На душе покойно и хорошо, несмотря на усталость.

+3

45

"Легкое отвращение перед будущим, что зовется тревогой."
А.Камю, Чума

Что ощущал человек на заре своего рождения? Не всякий человек, коего с первых минут жизни купают, кормят и пеленают, а затем окружают заботой до самых поздних лет его зрелости, нет, другой человек. Самый первый, сотворённый по образу и подобию Его. Он видел мир, раскинутый пред ликом его, мир бесконечный, всеобъемлющий, созданный лишь для того, чтобы служить ему и исполнять его нужды. И мир поклонялся ему, и лишь для него пели птицы, лишь для него расцветал весною подснежник, и лишь для него светило блистательное солнце. Но Адам был одинок. Без понимания, без поддержки и без ласки не милы были ему эти птицы, грубыми казались белоснежные подснежники, а солнечные лучи слепили глаза его и безжалостно иссушали кожу. И тогда попросил он Творца о спутнице, о прекрасной Еве, матери всего живого. И Творец исполнил его просьбу.
"Хватит думать!" недовольно пробормотало воплощение, кутаясь в свой чёрный чаршаф. "К чему тебе теперь горевать о прошлом? Есть ты, и есть праматерь... какая ирония. Скажи мне, ведь ты надеялся на то, что ритуал не сработает, верно? И ты бы прожил один отведённое тебе десятилетие. О, ведь душа твоя так хочет одиночества! Она истосковалась по нему, ибо годами, веками, тысячелетиями находясь среди людей, тебе хотелось быть одному. Пусть для тебя поют птицы, для тебя цветёт подснежник, и для тебя светит блистательное солнце. Ах, мой драгоценный эгоист! Тебе не нужна твоя Ева и дурно тебе лишь при одной мысли, что придётся повторить путь адамов вместе с нею, касаться этой бледной кожи и растить ваших общих детей. Это не твой мир. Но подумай, что есть твой мир? Утраченный навеки Рай? Не лги мне. Братья были чужими тебе, и истинную радость ты находил лишь средь общества людского. А теперь нет и их. Есть только последняя женщина. Праматерь. Снова. Не отворачивайся. Смотри на меня. Ты был хорошим архангелом, но из тебя получился очень дурной человек".
- Хорошо,- по-прежнему не разделяющий энтузиазма Аль-Наамат Азраил взмахивает кинжалом и разрывает верёвки, сдерживавшие гнев праматери.
"Скажи-ка мне, дорогой," во взгляде воплощения вспыхивает недобрая искорка, "Заметил ли ты то, что на тебе вновь попытались испытать способности? Давеча из уст моих вырвалось словцо о дурном человеке. Так вот, если ты - дурной человек, то она - чудовище. И ничто этого не изменит. Не будь наивным. Впрочем... можно вспомнить о всех деяниях твоих, и тогда получится, что ты-то ничем не лучше. Видишь, как всё складно выходит. Чудовище, достойное чудовища. Ритуал сработал, мой друг. Как она там говорила? Шах и мат создателю? А не создатель ли придумал всё это? Может, не таким уж и примерным сыном ты был? Наградить жизнью того, кто достоин смерти - это тоже пытка. Впрочем, хватит пустословия. Иди. Иди навстречу новому дню. А я последую за тобой".
- Я знаю, куда нам стоит пойти, - яркие лучи стамбульского солнца бьют в глаза, и он невольно щурится. - Неподалёку есть дворец - резиденция османских султанов. - стараясь скрыть свою усталость, мужчина берёт свою спутницу под руку и ведёт за собою, - Вам должно там понравиться.
До Топкапы ровным счётом двести шагов. Выйти из двора Софийского Собора, взглянуть на площадь перед Голубой Мечетью - впоследствии у него будет много шансов её навестить - свернуть налево и идти прямо, чуть в гору, вплоть до первых ворот. Первые ворота высокие, массивные, с вырезанной над ними золотой арабской вязью сурой из Корана, призванные в случае чего исполнять роль прочной крепостной стены. Рядом с ними расположен родник с питьевой водой, дабы слуги всякий раз не бегали на другой конец дворцового комплекса и не растрачивали попусту драгоценное время. Пройти сквозь тяжёлые дубовые двери, тиснёные чугунным орнаментом, и выйти в благоухающий розовый сад, где цветущие бутоны надёжно защищены от солнца раскидистыми кронами чинар. Из сада открывается превосходный вид на лазурные воды Босфора, но и это ещё успеется. Миновать сад, дойти до вторых ворот, которые ведут непосредственно к комнатам. Зайти в одну из  них - любую, ибо здесь их тысячи - и устало опуститься на приземистую лавку, покрытую богато украшенным персидским ковром.
- Мне действительно стоит отдохнуть, - соглашается Азраил, чувствуя, как требовательно ноет его человеческое тело, - Во дворце много комнат, - ладонь вежливо указывает в сторону выхода, - Выбирайте любую.

Отредактировано Azrael (06.05.15 21:22)

+2

46

Отъемлет каждый день у нас
Или мечту, иль наслажденье.
И каждый разрушает час
Драгое сердцу заблужденье.
В. А. Жуковский

Женщина беспокойной тенью блуждала по хитросплетённым улочкам Стамбула. Пустой город превратился в лабиринт, жестокую ловушку. Быть может, Наама хотела потеряться, потеряться и больше никогда не найтись, слившись с окружавшими со всех сторон каменными стенами, стать частью этой пустоты. Праматерь была бледна, под глазами залегли сероватые тени – признаки глубокой усталости, ноги то и дело заплетались в длинном подоле платья, она спотыкалась и снова шла, будто и не разбирая дороги. Куда пролегает её путь? Сейчас она не ответит на этот вопрос даже себе, но её слепое упорство не оставит нас без ответа. Дальше от Топкапы, от дворцовых ворот, от розового сада, от расписных комнат и, конечно же, Азраила. Наама то и дело прикладывает ладонь ко рту, будто прикрывая его, и лицо её складывается в плаксивую гримасу – но эта мина держится лишь несколько секунд, а потом пропадает. Она торопилась, но не убежать, а скорее найти, иначе зачем  заглядывать с беспокойством  в каждый проулок, как обычно делает мать, потерявшая своё дитя? Наама собиралась собрать самые необходимые для выживания в новом мире вещи: чистую воду, еду, спички, ножницы, лекарства и кое-что по мелочи. Само собой, понадобилась машина с вместительным багажником и запас горючего. Солнце уже тонуло в водах Босфора, когда праматерь, оглядев свою добычу, захлопнула дверцу багажника. Навскидку пошло часов пять, не меньше, и пора уже было возвращаться в убежище. Но женщина не торопилась. Она оставила автомобиль недалеко от ворот и поднялась в сад. Хотя не искрящиеся под солнцем  воды залива задержали её среди благоухающих роз. Наама задумчиво перебирала складки своего платья, сжимала ткань в руках; остекленевший взор был направлен куда-то вперёд, где в золотой точке сходились синева моря и синева небес. Предстояло ответить себе на один вопрос: а стоит ли вообще возвращаться?
Первым, с чем столкнулась праматерь, перестав быть демоном и став человеком, было поразительное отсутствие каких-либо изменений в её мыслях и настроениях. Одухотворённость и приветливость к новому миру и солнечному дню довольно быстро иссякли, и не оттого ли, что были лишь попыткой «перевернуть страницу» и самовнушением? Прежние ощущения оставались на месте, будто никакого лечения не было и в помине. Извечная злоба, старая сторожевая псина, продолжала истязать крепкими зубами эту бесконечно уставшую душу. Хватка только усилилась,  стоило Нааме заметить тот жест Азраила. Её выпроваживали, будто назойливую гостью. Не хотели видеть. Как будто было бы проще, если бы он озвучил своё желание остаться в одиночестве! Кто же теперь рассудит, когда такая мелочь, как движение руки, его смысл приносят столько боли. О, демон бы закрыл на это глаза, наверняка, но не человек. Потоки ненависти снова потекли по жилам, отравляя мысли. Ненавидеть ведь куда проще. По сути своей ненависть заменяет все чувства, хорошие и плохие. Тебе никто не причинит вреда, ведь ты уже его ненавидишь. Так же и радость покидает твою жизнь навсегда. И вот снова исходная точка – для чего стоило так стараться, превозмогать себя? Бороться, унижаться, в конце концов, переделывать себя, если ответ всюду одинаков?
Но Наама в это не верила. Она была чрезвычайно сильна в самовнушении. Снова праматерь мастерски убедила себя, что всё не так поняла. Однако ей нужно было спросить об этом и Азраила. Женщина вскочила с места и, сжимая в руке ключи от автомобиля, направилась в те комнаты, где должен был спать её спутник. И без того тихие шаги немеют в мягких коврах. Она бесшумно опускает рядом и дотрагивается до его плеча.
- Азраил, просыпайтесь, - Наама терпеливо ждёт, когда тот откроет глаза. – Азраил, я вернулась. Привезла воду и много чего ещё, всё пригодится. Вы мне скажите… - она нависает над мужчиной, не давая ему встать и избежать неприятного разговора. – Что не так? Я много чего повидала за свою жизнь, но я впервые вижу брезгливость к себе. А вы брезгуете, это нетрудно заметить, - женщина наклоняется ещё ниже, стараясь в глазах найти ответ на свой вопрос, - вы и не стараетесь это скрыть. Вы не хотите меня видеть? Просто скажите мне, мне надо знать, прямо сейчас.

+1

47

“The world breaks everyone, and afterward,
many are strong at the broken places.”
― Ernest Hemingway

- Вы хотите узнать ответ на свой вопрос, - неторопливо протянул я, как только понял, что эта женщина, пробудив меня ото сна, возжелала расставить все точки над i. Обвинять её в излишней навязчивости я не мог. Что есть моя жизнь против её? Мой путь был обречён на вечное одиночество, а её путь уподоблялся вечному бегу, непрекращающемуся карнавалу красок, разбитому посреди городов мерцающих и умерших; моё слово звалось словом смерти, той самой, что казалась мимолётным жестом угасания средь бесцельно прожитых дней, а её слово было дыханием жизни, пусть жизни и жестокой, противной мне и моим братьям, но всё же жизни во всех её проявлениях; я не мог созидать, а она желала творить. Как же объяснить сие прекрасной Аль-Наамат? Как сказать ей о том, что моё теперь уже человеческое сердце всё равно не сумеет воссоздать тех чувств, что были присущи детям Адама и Евы? Я человек. И она тоже. Однако совладать с человечностью не способен ни один из нас.
- Но в глубине души этот ответ вам не нужен, - она нависала надо мною, и её разгорячённое дыханье касалось моего лица. Я пытался отвести взгляд, но дороги назад уже не было. Правда, и только она могла помочь мне отныне. Лукавство здесь ни к чему. Лукавство помогает, когда кто-то боится, что его раскроют. И оно совершенно бесполезно, если ты - один из последних людей на Земле.  - Вы его знаете, - спокойно продолжил я, стараясь придать своему голосу нотки искреннего сожаления. Ах, я ведь даже не умел испытывать стыд! - Я не брезгую вами, но мне не свойственно то, что свойственно людям. Я ведь гораздо старше. Старше этого города, старше вас. Я видел, как мой Отец создал первых людей, видел, как он изгнал их из Эдема, ибо пошёл вслед за ними, я видел то, что вам даже и не снилось. Вероятно, вы спросите, "о Азраил, а как же всё то, что было? Ведь отступали же вы от своего долга!". Да, отступал. И горько об этом сожалею. Не задумывались ли вы, Аль-Наамат, о том, что всё это - не шанс на спасение, не намёк на "второй круг", а наказание? Ведь смертная жизнь глубоко неприятна нам обоим. Быть может этот город - тюрьма, призванная запереть нас в камерах собственных воспоминаний? Чтобы мы могли подумать, могли понять? А затем умереть. Стать последней смертью для этой уставшей, осунувшейся планеты?
Я понимал, что мои слова мало что значат для праматери. Вероятно, в устах моих они были похожи на оправдание, и я, подобно робкому школьнику, не выучившему урок, сбивчиво и отрывисто пытался объясниться перед строгим учителем. Она имела право злиться, но я имел такое же право относиться к ней так, как считаю нужным. И я действительно, в отличие от некоторых моих падших братьев, считавших человечность благословением, находил чувства ненужными и непонятными. Что я испытывал сейчас? Было ли то злостью? Ненавистью? Тонким шлейфом той самой болезненной привязанности, из-за которой мы и оказались в этом положении? Как понять природу эмоций, если прежде ты был лишён способности чувствовать? Как разобраться в незнакомом механизме, заставляющим биться твоё сердце? Даже мои мысли казались мне инородными, чего уж говорить о мимолётных душевных порывах, смазанных и расплывчатых, словно краски на холсте китайского художника, появившихся в моей душе лишь каких-то пару часов назад?
- Можете мне не верить, - прибавил я спустя пару минут, - Можете обвинить во всём меня, и вы окажетесь правы. Отчасти я виноват. Отчасти виноваты все, - я поджал губы и пристально посмотрел в голубые глаза своей собеседницы. Что-то непонятное резко шевельнулось в моей груди, но я мгновенно погасил все порывы. Ещё не время. И мне нужно подумать. - Однажды вы уже приняли меня таким, какой я есть. И я не прошу второго шанса, ибо в нашей ситуации все шансы уже давно перевалили за добрую сотню. Но я прошу меня понять. На этом всё.

Отредактировано Azrael (23.05.15 21:24)

+1

48

- Слушай беззвучие, - говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, - слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, - тишиной.
«Мастер и Маргарита»

- Я прошу вас, хватит, - Наама разочарованно выдыхает и закрывает лицо руками. – Хватит портить мне кровь своими рассуждениями. Вы делаете выводы, не выходя из комнаты, - оглядев комнату, она переводит взгляд на мужчину. – И в этот раз вы неправы. Я была в городе, я знаю, о чём говорю.
За стенами Топкапы нет жизни. Только появившись здесь, прамать не сразу поняла это, но у неё было время, чтобы сделать некоторые наблюдения. В Стамбуле не было не только животных и птиц, но и хоть каких-то следов их пребывания. Небо, земля, море, здания и деревья – всё было нарочитым, будто снятым с открытки или картины. У воды не было вкуса, а ветер с моря, который, как Нааме казалось ещё вчера, коснулся её кожи, исчез. Или его никогда и не было, а женщине просто хотелось чувствовать его? Море было испещрено волнами, нечему было беспокоить водную гладь. Качались ветки деревьев, беззвучно шелестя листьями. Не потому что таков порядок, а потому что должны.
- Розы пахнут лишь тогда, когда я об этом думаю, - спустя несколько минут молчания сообщает прамать.  -Можно выпить вина и не почувствовать вкуса, и опьянеть от воды, - голос её становится выше, чем обычно, сказывалось волнение, которое охватило её совершенно неожиданно. – Прежде чем говорить, что это не имеет никакого значения, и вы навсегда останетесь обречённым на стезю одиночества, послушайте меня хотя бы раз в своей долгой нудной жизни, хорошо? Вставайте, - Наама хватает Азраила за руки и потащила с постели. – Вставайте, или, детьми клянусь, я потащу вас силой.
Всё же ей удалось привести мужчину на открытую террасу, с которой открывался вид на город. Стамбул лежал внизу немой и безжизненный. Солнце, вклеенное в небосвод, светило где-то у кромки моря. Прамать, которой так хотелось доказать свою теорию, подумала о том, что отныне светило не сядет и ночи не будет.
- Посмотрите хорошенько, - женщина подвела Азраила к самому краю террасы, - тот ли это город, который вы так полюбили? – она обнимает его за плечи, чтобы он не смог вернуться к себе. – Послушайте. Этот город не мёртв, он даже не умирает. Он ещё даже не родился. Это только ваши воспоминания. День сменяет ночь, потому что мы привыкли. Звуки появляются только тогда, когда думаешь о них. Здесь нет ничего настоящего, только то, что вы помните и любите. Заклинание перенесло нас не в будущее, не в прошлое, а туда, где ваше сердце, - её тёплая и совершенно реальная ладонь ложится ему на грудь, туда, где бьётся сердце. – Это не наказание, Азраил, ваш отец мудрее и милосердней нас с вами. Это воздаяние. Мир, в котором вы можете менять всё по своему усмотрению. Вы теперь человек, - последние слова она прошептала почти с благоговейным шепотом. – Вы были одиноки, точь-в-точь как Бог перед тем, как создать всё. Но теперь-то вот! – она простёрла свою руку вперёд, туда, где существует этот странный полунастоящий мир. – Всё это принадлежит вам.
Договорив, женщина пятится назад, скрывается в комнате, но возвращается через пару минут с вином.
- Выпейте и дышите, - она с силой всучила ему бокал, сама отпив из откупоренной бутылки. – Я понимаю, это трудно себе представить. У меня самой голова кружится, - замахнувшись, она бросает бутылку в сторону города, как можно дальше, перегибается через мраморный бортик и жадно вслушивается в тишину. – Слышите? Я нет. Покой, покой и жизнь – вот что нам подарили, - Наама улыбается, глядя на своего спутника, но не находит в нём ответа. Отвернувшись, она продолжает говорить. – Не думайте над этим слишком долго, ладно? Иначе вы снова ошибётесь. Создатель протягивает вам руку, может быть, в последний раз. Сделайте правильный выбор.
Женщина, устало вздохнув, делает шаг назад от мраморных перил, берёт Азраила за руку. В глаза уже не смотрит, её трудно найти подходящие слова, а если ещё и взглянет на него – растеряет пыл. Через несколько минут она всё же решается сказать трудные для себя слова.
- Даже если вы снова ошибётесь, знайте: я вас прощаю. Но я не прощу вашей трусости и скину вас вниз, чтобы разрешить все ваши противоречия раз и навсегда.
Она касается сухими губами его виска и отпускает его руку. В абсолютной тишине слышится её судорожное дыхание.

+2

49

"Оказывается, чтобы увидеть, как изменился мир,
достаточно понять, что ты сам стал другим человеком".
О.Памук, "Чёрная книга"

- Останьтесь со мной, - тихо произнёс я, выслушав праматерь до конца и послушно взяв из её рук бокал вина.
Я никогда не думал, что сердце моё принадлежит чему-то помимо долга. Стамбул был городом моих воспоминаний: передо мною, подобно жидкой масляной краске, расползавшейся по зеркальной водной глади, проносились расплывчатые картины когда-то дорогих мне мест. Я видел узкие улочки Бейоглу, их высокие дома с отсыревшей штукатуркой и причудливо протянутыми от одного балкона к другому виноградными лозами; их мощёные серым камнем тропинки, которые, извиваясь, уходили к самому Золотому Рогу; их торговцев и прохожих, деловито наряженных в алые фески и неторопливо покуривавших кальян в уютных кофейнях.
Я слышал Стамбул, пусть даже он был нем, и я бы увидел его, будь я немощен и слеп. В одном праматерь была совершенно права: здесь обитала моя душа, она взрастила в себе глубокую привязанность к этому венценосному, опутанному шлейфом сказаний и легенд городу, и она же могла вдохнуть жизнь в его опустошённое сердце.
- Мы оба устали. Вы, я... сколько тысячелетий провели мы в бесконечной борьбе? - Пригубив вино, я продолжил. - И мы оба свели наши жизни к неверному исходу. Постойте! - Понимая, что праматерь хочет мне возразить, я заговорил быстрее. - От этого теперь уже никуда не деться. Будь то проклятьем или шансом начать всё сначала - у нас есть то, что мы сейчас видим перед собою. Вы не слышите этого города - его слышу я. Вы не видите его - но память моя хранит каждую его деталь. Вы не осязаете его запахов - так позвольте же мне напомнить вам о них, - я накрыл своей ладонью её ладонь и задумчиво посмотрел куда-то вдаль. - Звук, прикосновение, аромат - вот что я могу дать вам взамен, но этого недостаточно. Вы... нужны мне... - Запнувшись, я отпустил её ладонь и рассеянно перевёл своё внимание на бокал вина, будто бы он был способен дать ответы на вопросы, роившиеся в моей голове.
Чего бы стоила мне очередная ошибка? Я знал - оступаться ещё раз я не имею никакого права. Да и сейчас, когда достиг конца своего пути - а я чувствовал это, словно кто-то нашёптывал мне, что решение, вертевшееся на кончике моего языка, единственно верное, - раз мог я поступить иначе? Если сердце моё принадлежало Стамбулу, не могло ли оно принадлежать чему-то ещё? Или кому-то? Зачем мы здесь? Что ждёт нас?
Нам даровали покой, как нечто заслуженное, как приз, как надежду на закате времён.
Неужто я осмелился бы отказаться от этого дара? В какой-то миг наказание и вправду показалось мне благословением свыше, неким милосердием Отца, невидимого вот уже многие столетия, который сейчас услышал мой зов и решил преподнести мне этот мир. Он вверил нам туманный город, молчаливый и прекрасный, в котором я провёл несчётное количество своих дней; он посвятил в мои спутницы женщину - первую, которую я запомнил, и которую уже не забуду никогда. Так не это ли счастье? Не это ли то, о чём всегда мечтали люди? Тихая гавань для усталой души, за тысячелетия утратившей свою чистоту и свой первозданный блеск.
- Нужны, - повторил я, убеждая себя в серьёзности сказанного. - Я могу воссоздать прошлое, но заглянуть в будущее способны только вы. Вы никогда не боялись его и смотрели вперёд с гордо поднятой головой. Наверное, так и должно было бы быть, - отставив в сторону пустой бокал, я неуверенно провёл тыльной стороной ладони по тёплой щеке прекрасной Аль-Наамат. - Мы - друг для друга, и этот город - для нас, - наклонившись, я коснулся губами её губ, ведомый тем самым порывом, которого прежде избегал.
Мир становился прежним, и где-то на горизонте, вздрогнув, заалело закатное солнце.

ЭПИЗОД ЗАВЕРШЁН

Отредактировано Azrael (14.10.15 15:22)

+2



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC